Черные перья - Ребекка Нетли

всего, Джейкоб даже не пытался сидеть неподвижно. Так и вижу, как он заглядывается на яркое небо и заманчивые болота, отец говорит ему, что осталось не больше десяти минут, а когда Джейкоб начинает ерзать, кричит, и сын принимается плакать. Тогда, извиняясь, поскольку сам не заметил своей резкости, Эдвард берет сына на руки.

Картина у круглого окна вызывает наибольшее смущение. Во взгляде Джейкоба слишком много злости, чтобы на нее было приятно смотреть. Это если не последний, то, несомненно, один из последних портретов. Здесь лицо мальчика уже утрачивает детскую округлость. В линиях подбородка, лба намечается мужчина, каким он мог бы стать.

Под конец я спускаюсь вниз к портрету, о котором думаю чаще, чем об остальных; он висит в одной из редко используемых малых гостиных. Я не раз стояла перед ним; здесь, как мне кажется, Эви красивее всего, однако лицо странным образом лишено выражения. Эдвард изобразил ее бесстрастной, словно замороженной. И Джейкоб словно не связан с ней, словно оба из камня. На сей раз я рассматриваю картину более пристально, взгляд опускается к рукам, и меня будто пронзает: Эви и Джейкоб сцепили их, причем так сильно, что пальцы у Эви побелели.

И тут я понимаю, что прежде видела в ее лице, но не могла определить. Вовсе не растревоженную душу. Эдвард изобразил страх. Она боялась Гардбриджа? Мужа? И я с содроганием вспоминаю пианино.

Солнце ушло, оставив на небе зловещие, нависшие над болотами облака. Я неотступно думаю об Эви. Что-то тут не так, что-то, помимо состояния ее рассудка, неудачного брака, угрожало ей, какая-то реальная опасность. Мысль родилась, стоило лишь мне приехать сюда, но я гнала ее.

Как будто сам дом, само дерево, камень впитали в себя нечто ядовитое, а затем яд, выделяясь, отравлял воздух и тех, кто им дышал. У меня множество вопросов, и, увидев возвращающуюся с судомойни Флору, я интересуюсь:

– Флора, ты знаешь, кто из нынешней прислуги работал в Гардбридже, когда умерли Эви Стоунхаус с Джейкобом?

Вопрос застает ее врасплох, а во взгляде читается удивление, почему я не задала его раньше, будто он и есть самый важный. Я внутренне отстраняюсь, словно ухожу в другую комнату, достаточно далеко, чтобы меня не задел никакой ее ответ.

И все-таки в ожидании его я холодею.

– Никто, – говорит наконец Флора, глядя мне в глаза, и в ее голосе тоже холодок. – Никто из нас здесь тогда не работал, мы все пришли позже.

13

Я иду к Айрис сообщить о приезде Лиззи и Альберта. На болота наплывает вечер. У круглого окна я останавливаюсь и растираю холодные руки. Мне перестает нравиться, как ночь, искажая пространство, меняет усадьбу. Так поврежденный хрусталик глаза, повинуясь собственным законам, уродует предметы.

Постучав в дверь, я вхожу и здороваюсь с Айрис с наигранной теплотой. Мне хочется спросить, кто испортил пианино и чем была так напугана первая миссис Стоунхаус. Однако я боюсь ответов. А если это не Эви перерезала струны? Если Эдвард?

Айрис искренне радуется новостям, и мне приятно доставить ей удовольствие после таких огорчений. Я заражаюсь от нее, и настроение чуть приподнимается.

– А если я им не понравлюсь?

– Понравишься, – уверяю я ее.

– Если их испугают мои чучела?

– Да нет же. Они обожают животных, как все дети. Альберт может часами ждать, чтобы подобраться к живности у дома, а однажды тайком приручил мышку. Правда, потом мать ее обнаружила и вышвырнула. Но лучше, Айрис, не рассказывать им про шар и другие твои способности. Отец непременно узнает и запретит им приезжать.

Айрис кивает.

– Осматривая детские, я наткнулась на одно твое изделие – малиновку. Наверное, это твой подарок Джейкобу?

Айрис хмурится и смотрит на миссис Норт.

– Я прекрасно помню все, что делала, но малиновками не занималась, точно.

– Ах, кажется, ее сделала Эви, помнишь? – помогает миссис Норт.

– Теперь да, когда ты напомнила. Она любила малиновок больше остальных птиц. Ее интерес к таксидермии держался еще долго после того, как она перестала посещать мои сеансы.

При упоминании сеансов у меня разгорается любопытство. Той ночью Айрис, находясь в трансе, что-то бормотала, правда, ничего осмысленного так и не сказала. Единственное ее внятное слово было обращено ко мне. Я не заметила ничего, что можно было бы назвать общением с духами.

– А как духи говорят с тобой? – спрашиваю я.

Айрис оживляется.

– Точно, я ведь тебе не рассказывала. Пойдем.

Она встает и, взяв меня за руку, ведет в спальню. Здесь холоднее, слабый свет не в силах растворить тени. Ни украшений, ни симпатичных картинок, только мертвые предметы, которым Айрис придала видимость жизни.

Она открывает ящик «японского» секретера и дает мне тетрадь в кожаном переплете:

– Открой.

Я листаю страницы, исписанные неаккуратным, а порой безумным почерком.

– Они говорят при помощи моего пера, – объясняет Айрис.

– Не понимаю. – Я пытаюсь вычленить отдельные слова, прочитать какую-нибудь фразу, но все неразборчиво, будто бормотание пьяного. – Они оставляют записи в твоей тетради?

Айрис смеется.

– Нет. После сеансов, хотя в другое время тоже, я впадаю в транс, духи входят в меня и пишут свои послания моей рукой. Почерк разный, потому что духи разные.

– А ты потом что-нибудь помнишь?

– Совсем ничего. Ты, конечно, сочтешь это странностью.

– Я могу чего-то не понимать, но из этого отнюдь не следует, что я считаю тебя странной, хотя признаю, от некоторых твоих занятий мне становится неуютно.

Айрис краснеет, и я не знаю, сердится она или смущена.

– Ты хочешь, чтобы я уехала из Гардбриджа, сестренка?

Мне становится стыдно, но я сама спровоцировала такую реакцию.

– Нет. Без тебя тут будет одиноко.

Айрис смаргивает неожиданную слезу.

– Я так рада, что ты появилась, Энни. Было бы ужасно, если бы мы не подружились.

– А о чем говорят духи?

– Иногда о прошлом, а иногда о том, чего еще не случилось. Мы этого видеть не можем, а они могут.

– И про что из будущего они тебе рассказывали?

Айрис какое-то время молчит, затем с лукавым прищуром шепчет:

– Про тебя, Энни.

Я вспыхиваю. «Она не может знать, – думаю я. – Не может». Но тем не менее мне требуется несколько секунд, чтобы взять себя в руки.

– И что именно?

Я ищу в ее лице признаки того, что она знает мою страшную тайну. Айрис смотрит на меня с интересом, который заставляет меня задуматься, а не выдала ли я себя без нужды.

– Духи предсказали, что ты приедешь в Гардбридж и привезешь ребенка.

Это, хоть и правда, не бог весть какое откровение. Многие молодые жены рожают первого ребенка во