Черные перья - Ребекка Нетли

неотступно преследуют не только слова на окне, но и письмо Эви. Почему она думала, что погибнет? Метания повредившегося рассудка? И я снова вспоминаю намек мистера Форстера на то, что Эви и Джейкоб умерли не от скарлатины. Смотрю на Эдварда, и во мне усиливается холодок подозрения. Нет, нельзя позволять мыслям двигаться в этом направлении. Иначе я точно пропаду. Ведь я не замечала за ним ничего, что могло бы вселять страх в Эви. Если она и боялась, то чего-то другого.

В голове сумятица. Эдвард говорил, у Эви была тайна. А письмо она написала до того, как Эдвард узнал о ней, или после? Мне не хотелось бы так думать, но, может быть, я не разобралась в Эдварде? Познакомившись с ним, я нутром почуяла, что он не из тех, кто решает вопросы грубой силой. Однако жизнь научила меня тому, что подобные наклонности нетрудно скрывать. Никто из знакомых моего отца и не догадывается, что за закрытыми дверями он способен на жестокость.

Я наблюдаю за Эдвардом, как будто по его позе, движениям, по тому, как он смешивает на палитре краски, можно что-нибудь понять. Если бы тиранические наклонности были в его природе, неужели я бы не поняла? А ожерелье? Мой отец пускал в ход кулаки и за менее тяжкие грехи.

Вспоминаю рассказ миссис Норт о первом браке Эдварда, его крушении и задумываюсь, а может, слова Эви – просто фигура речи. Если верить миссис Норт, у Эви пошаливали нервы и она вполне могла в порыве раздражения слишком драматизировать положение дел. Конечно, так оно и было.

По стенам ползет мрак. Наконец Эдвард отступает на шаг от мольберта и разминает спину.

– Смотри, Энни.

У меня затекло все тело, я неуклюже поднимаюсь и подхожу к нему. Холст высотой почти с меня. Я смотрю на себя с удивлением, переходящим в радость. Разумеется, я не такая. Подхожу ближе, чтобы рассмотреть каждую черточку своего лица, от плавных линий лба и светлых пятнышек на радужке до изгиба губ. Однако самое замечательное – волосы, разметавшиеся вокруг головы подобно черному пламени, а шея и плечи словно фарфоровые – от одного взгляда на них могут появиться синяки.

– Довольна? – К Эдварду вернулось хорошее настроение, и я не могу сдержать улыбки.

Мы идем в жилые комнаты выпить чаю, но в холле он вдруг сворачивает к лестнице.

– Сначала переоденусь, а потом до ужина поработаю в саду. – И он смотрит мимо, как будто, запечатлев мой образ, утратил ко мне всяческий интерес.

Эдвард не пришел и на ужин, и с наступлением ночи я ложусь спать одна.

* * *

Когда я просыпаюсь, дом погружен в полуночную дремоту, часы показывают половину двенадцатого, шторы раздвинуты, в окно, выходящее на болота, виден яркий глаз луны. Сна как не бывало.

У меня возникает внезапное желание снова увидеть свой портрет, посмотреть на себя глазами Эдварда. Или мне просто нужно убедиться, что я существую? Поскольку собственная плоть кажется призрачной.

Взяв свечу, я иду по коридорам, прислушиваясь к легкому шарканью тапочек, пристально всматриваясь в лампы, похожие в темноте на маяки.

Стиснув подсвечник, захожу в мастерскую. Пламя заливает кромешная тьма. Я иду к портрету, огонь вдруг вспыхивает сильнее, и я снова впитываю реальность своего лица, удивляясь тому, что имею какую-то форму. Однако, любуясь собой, я также вижу общее с портретами Эви. Рассматриваю глаза, рот, подбородок и понимаю, что сходство не в чертах. Все дело в неуверенности на лице. Я всегда так смотрела на Эдварда или это появилось недавно?

Делаю шаг назад и опускаю взгляд с лица на белые руки, детали платья, туфли с золотыми пряжками. Затем мое внимание привлекает фон – блекло-серая стена, на которую падают тени. Таинственным образом – цветом, мазками – Эдвард организовал плоскость так, будто за мной еще кто-то сидит. Однако стоило мне это заметить, как фон опять опустел.

Я смаргиваю, смотрю опять и вижу: возле меня, без сомнения, ребенок.

Ладони потеют, я отхожу еще на несколько шагов и замечаю что-то на полу. Обрывок наброска? Но почему-то я знаю, что это не так, и, наклонившись, вижу перо, черное, гладкое до самого шелковистого кончика. Я отшатываюсь. Оно ничего не значит, вообще ничего. Тем не менее из головы не выходит Джейкоб, его ранняя смерть. Дрожа всем телом, я поднимаю перо и, снедаемая дурными предчувствиями, бегу обратно.

Вернувшись к себе, я бросаю перо в огонь. В комнате очень холодно, очень тихо. Пламя свечи дрожит, как и все у меня внутри. Я зажигаю еще одну. В груди тесно, легкие сдавило, и теперь я уже явственно слышу в тишине чье-то дыхание.

Я осматриваюсь, не вижу ничего необычного, но затем с ужасом различаю скрип диорамы. Она все крутится, крутится, наконец биение моего сердца попадает ей в такт.

12

Даже погожий день не в силах отогнать ночные волнения.

После разговора с миссис Форд меня останавливает новая горничная с серебряным подносом, на котором лежит письмо.

– Это вам, мэм.

– Спасибо. Как тебя зовут?

– Марша, мэм.

– Надеюсь, тебе здесь понравится.

В гостиной я с возбуждением беру письмо. Первое, полученное мною здесь. Вероятно, от матери или миссис Брич. И тут я с неприятным удивлением замечаю, что оно уже вскрыто. Меня душит негодование, и я вспоминаю, как отец по-инквизиторски вмешивался в мою личную жизнь, рылся в письмах, дневниках, отыскивая свидетельства, что у меня есть любовник. Он был уверен в этом, и полагал, что я лгу. Отец никогда не верил в правду. Всей душой надеюсь, что Эдвард другой.

Письмо от матери, и я торопливо вынимаю его из конверта, опасаясь плохих новостей.

Убедившись после беглого просмотра, что ни с кем ничего не случилось, я сажусь поудобнее и начинаю читать медленно, смакуя каждую строчку.

«Дорогая Энни», – начинается письмо.

Мать рассказывает о таких знакомых, будничных мелочах, что я борюсь с желанием слишком быстро и жадно проглотить их. Каждая имеет для меня несоразмерную важность: Лиззи упала и разбила кувшин с молоком, у Роберта стригущий лишай, Альберт обжегся, засунув в рот ложку из кастрюли с кипящей кашей, а крысы совсем разбушевались. И я уже слышу куриное кудахтанье на заднем дворе, запах гостиной, шум катящихся по гальке волн. Под конец сердце подпрыгивает от нежданного счастья. Они едут. Все уже собрано, и в пятницу Альберт с Лиззи отправляются в путь.

Моей радости нет предела. Я представляю, как познакомлю их с Джоном, буду закармливать вкусной едой и возиться с ними. Никакой работы, мы сможем играть и гулять сколько душе угодно. Гардбридж внезапно