Черные перья - Ребекка Нетли

– А у нас завтра будет еще мясо?

– До твоего отъезда точно будет. А теперь спокойной ночи, – говорю я с притворной строгостью.

По пути в гостиную я что-то напеваю и захожу в комнату с желанием продлить собственную радость и поделиться ею с другими. Но Эдвард с суровым лицом ходит взад-вперед.

– Я работал недалеко от Хелмсворта и заехал навестить твоих родителей.

Я вздрагиваю от нехорошего предчувствия.

– Что-то случилось?

– Нет, они в добром здравии. – Какое-то время Эдвард молчит. – Но говорят о тебе с неуважением, Энни, что в очередной раз неприятно меня задело.

Я хочу возразить, но он жестом останавливает меня.

– Не то чтобы ругают тебя бранными словами, это скорее мое ощущение. Я ведь не идиот. Они недовольны тобой. Что породило между вами трещину?

Я понимаю, как опасен разговор, опасно признание. Мне надо отрицать все.

– Ты заметил, что меня не очень любят?

– Я всегда это видел. И думал, ты просто обманула родительские ожидания. Как в свое время моя сестра. – Эдвард подходит так близко, что я чувствую тепло его дыхания. – Но дело в другом, да? Я чувствую… Я чувствую, ты сделала что-то, с их точки зрения, ужасное. Я не знаю чего-то, что должен? Как тебе известно, у меня есть веские причины ненавидеть тайны.

Ложь серьезная, огромная. У меня даже горло заболело от глубины обмана, но я твердо намерена все отрицать.

– А почему твои родители не любили Айрис? И почему, по-твоему, к тебе относились иначе? Моему отцу ближе мальчики, чем девочки, а мать… она никогда меня не любила.

Поразмыслив, Эдвард пожимает плечами, как бы принимая мою версию, но затем смотрит прямо мне в глаза и понижает голос:

– Я рассказывал тебе об Эви. Она оказалась не той женщиной, на которой я женился. И если эта участь постигнет меня снова… Если я решу, что…

Он судорожно хватает воздух и отворачивается, но на мгновение у него появляется выражение, от которого я леденею и понимаю – отчетливо понимаю, – что совсем не знаю своего мужа.

* * *

Неделя пролетает удивительно быстро. Нужно столько всего показать Лиззи и Альберту, а Эдвард несколько раз берет их с собой на рыбалку. По вечерам мы, подавляя зевоту, играем, пока не приходит время ложиться спать. Природа, словно тоже решив поучаствовать, наворожила весеннее тепло.

Как-то утром из-за головной боли я остаюсь у себя, предоставив детей попечению Флоры. Смотрю в окна на Альберта и Лиззи, играющих в роще. Они совсем скоро уезжают, и какая-то доля моего существа хочет уехать с ними. Неужели это правда и я всегда бегу от трудностей?

Дети то появляются, то опять исчезают из виду за березами и вишневыми деревьями. Кружатся, держась за руки. Я помню эту игру. И вдруг мне не двадцать лет, а снова девять, и я с соседскими детьми, их липкие ладошки в моих, я запрокидываю голову, и надо мной вертится небо.

Дети ушли так далеко за деревья, что я вижу лишь мельтешение – то Альберт, то Лиззи. Тени падают на лица, но что-то не так. Я щурю глаза: вот Лиззи, вот Альберт… И тут мне приходится схватиться за подоконник – они не одни. С ними третий ребенок, чуть поодаль, его наполовину закрывают деревья. У меня так кружится голова, что в поисках опоры я прислоняюсь к стене, и детей опять становится двое. Я всматриваюсь до рези в глазах и, хотя вижу только Лиззи и Альберта, в памяти, будто на фотографии, худенький мальчик с пронзительными черными глазами. «Смотри на меня». Теперь эти слова не кажутся такими уж невинными. Я ложусь на кровать, пульс бьется почти в горле.

Стук в дверь, и входит Флора с чистой одеждой.

– Вам нехорошо, миссис Стоунхаус?

Неужели я так ужасно выгляжу?

– Все в порядке, – вру я.

– Но вы такая бледная. Позвольте принести вам чашку шоколада.

Флора приносит шоколад, и, прежде чем взять чашку, я жду, когда она уйдет, иначе будет заметно, как у меня дрожат руки. Я пытаюсь понять, что произошло. Может, это ребенок кого-нибудь из прислуги? Но спрашивать я не буду, потому что ответ знаю. Если бы с детьми играл кто-то еще, мне бы наверняка сказали. Там больше никого не могло быть, а значит, я все придумала. Так же, как и скрип диорамы? Я не собираюсь верить в призраков.

Сомнения не оставляют места ничему другому. Что будет, если я не смогу доверять своим чувствам? В кого же я превращусь? Опять накатывают воспоминания: тебя увезли вечером, и меня, чтобы я не сопротивлялась, чем-то напоили. Я лежала на своей кушетке у печки и смотрела, как искры превращаются в бабочек и садятся на плиту. Пыталась встать, чтобы спасти их от огня, но руки и ноги не слушались, я не могла помочь бабочкам и плакала – не из-за беспомощных воображаемых насекомых, а из-за бабочки внутри меня, подлетевшей слишком близко к пламени.

День, кажется, никогда не кончится, в голове еще стучит. После ужина, издерганная волнениями, я ложусь в постель и сворачиваюсь калачиком. Просыпаюсь от кошмара, в холодном поту. Все лампы, кроме одной, погасли, правда, и та слабо вспыхивает, словно вот-вот потухнет. Занавески раздернуты, видна луна. Я не одна. Господи, тут кто-то есть.

Я поворачиваюсь, но это не призрак. Надо мной наклонилась Айрис, я чувствую ее несвежее дыхание. Глаза угрожающе сверкают, и она почти рычит:

– Ты дотрагивалась до него. Дотрагивалась до шара.

Я отшатываюсь.

– Нет, Айрис, нет.

Но она наклоняется еще ниже и хватает меня за запястье.

– Ты трогала его.

Конечно, она не в себе, в том самом сомнамбулическом состоянии, о котором поминал Эдвард. Она спит и не видит меня, но во сне узнала, что я наделала.

Я отчаянно пытаюсь вырвать руку. У Айрис искривляется лицо, и внезапно появляется выражение точно как у моего отца.

– Ты скверная, – хрипит она. Голос исходит из самого нутра. – Скверная, скверная девчонка и будешь наказана.

Как-то отец ударил меня кулаком в живот, я скорчилась, а потом раздался хруст – порвался рукав, когда он потащил меня по полу. «Скверная, скверная девчонка».

Я дрожу, но продолжаю выворачиваться. Я не хочу будить Айрис. Не дай бог, проснувшись, она вспомнит свои слова.

Вдруг хватка ее ослабевает, руки обвисают, и, развернувшись, она тихо, неуверенно выходит из комнаты.

Я никак не могу прийти в себя. Сквозняк тянет в комнату затхлые запахи. От злости и страха я чуть не плачу, но тут тихонько начинает поскрипывать диорама, и я, зажав уши руками, твержу