Черные перья - Ребекка Нетли

– Мне показалось, я что-то видела. Там, в коридоре.

– И что же? – на удивление серьезно спрашивает миссис Норт.

Я вспоминаю смутное движение и понимаю: то была всего-навсего игра теней и света. Я не верю в привидения. Миссис Норт права.

– Да нет, ничего, – отвечаю я.

Она с упреком качает головой.

– Именно, миссис Стоунхаус. Ничего там не было.

Ее спокойная уверенность дает такое утешение, что мне на мгновение хочется прижаться к ней и рассказать все. Про тебя, свой дом, такую непраздничную свадьбу с Эдвардом, про мой интерес к Эви. Признаться ей, что я не знаю, как научиться любить Джона. Но миссис Норт слегка отстраняется и смотрит на кровать.

– Что это?

Я слежу за ее взглядом, вижу что-то в складке покрывала и широко открываю глаза.

– Перышко, – говорит миссис Норт, и улыбка сходит с ее лица. – Это вы положили, миссис Стоунхаус?

Я мотаю головой. Миссис Норт нерешительно делает шаг назад.

– Черное перо.

Мне не нравится холодок в ее голосе, и я говорю:

– Оно легко могло залететь сюда, когда горничная проветривала комнату. – Миссис Норт молчит, и от выражения ее лица мне становится не по себе. – А по-вашему, как оно тут очутилось?

– Мисс Стоунхаус не делилась с вами своим мнением на этот счет?

– Нет. – И, несмотря на свое желание не слышать того, что может усилить смятение, я ничего не могу с собой поделать. – Расскажите.

– Мисс Стоунхаус полагает, перо – знак того, что к вам приходил дух.

– Но оно могло здесь очутиться и по более земной причине.

– Черное, – продолжает миссис Норт, игнорируя мое замечание.

– И что?

– Черные перья оставляют не все духи. Только тех, кто рано умер. – Она переводит взгляд в коридор и, глубоко вздохнув, собирается с духом. – Черные перья оставляют дети. – Миссис Норт берет меня за руку. – А теперь, миссис Стоунхаус, пора спать. Советую немного бренди, оно вас успокоит.

Теплоты ее как не бывало. Позвонив в колокольчик, миссис Норт встает и торопливо выходит. Я не успеваю даже пожелать ей спокойной ночи, как дверь закрывается.

Мне холодно, и когда появляется Флора, я в самом деле прошу ее принести бренди и зажечь побольше ламп, но даже при свете понимаю, что быстро уснуть не удастся. Я не пойду больше на сеансы. Хватит одного. Ветер задувает в неплотно задернутые портьеры. Я иду к окну их задвинуть. Круглая луна освещает сад, заливая светом статуи львов и верхнюю часть стен, но ее яркость вселяет тревогу.

Я уже готова задернуть портьеры, и тут свеча освещает стекло. На нем написаны два слова. Совсем недавно, судя по тому, что с них стекают капли воды. Отпрянув, я опять звоню в колокольчик. Сердце бешено стучит. Слова отпечатались в мозгу. Слишком легко сломаться под тяжестью всего, что случилось сегодня ночью. Надо сопротивляться. Несомненно, кто-то в шутку написал их днем, рассуждаю я. И чтобы не дай бог не передумать, кончиком пальца размазываю надпись.

Тем не менее, забравшись под одеяло, я широко открываю глаза и опять вижу ее так ясно, как будто она все еще передо мной.

«Я здесь», – было написано на окне. Я здесь.

8

Я просыпаюсь с ощущением бесплотности, как будто стала не толще листа бумаги и меня может унести легчайшее дуновение воздуха. Подхожу к зеркалу – лицо в пятнах. События минувшей ночи кажутся далекими – сеанс, визит миссис Норт, ее рассказ про перья, даже надпись на окне. Как можно было так распуститься? Однако что-то, чему я не могу дать названия, появилось в атмосфере дома. Голова у меня ватная, словно я слишком много выпила накануне.

Флора приносит чай. После ее ухода я иду к окну, все стекла заиндевели. Я возвращаюсь в постель и пью чай. При воспоминании о прикосновении к стеклянному шару покалывает в ладонях. Головокружение, слабость заставляют меня ненадолго опять лечь. Что-то похожее на сон отодвигает прошедшую ночь в область смутных воспоминаний.

В конце коридора раздаются, становятся громче шаги Флоры. Я пытаюсь сесть, но мне не удается. Я опять думаю, опьянела ли я от того напитка с бренди, что объяснило бы не только полет моей фантазии, но и последовавший за ним беспробудный сон.

Опять шаги в коридоре. Снова Флора? Шаги затихают. Я зову ее. Ответа нет. Через несколько секунд шаги удаляются и воцаряется тишина, нарушаемая только шумом дождя, который эхом отдается наверху.

* * *

За завтраком Флора сообщает мне, что Айрис слишком слаба и не может спуститься, и я опять иду к ней по коридорам. Дойдя до круглого окна и вспомнив предыдущую ночь, замедляю шаги и вдруг замечаю портрет Джейкоба, который не видела раньше, поскольку обычно смотрю здесь в другую сторону, в окно. Он необычен тем, что Джейкоб изображен без матери, сидит прямо на табурете, сложив нежные руки на коленях, в одной – костяной слоник.

Я внимательно всматриваюсь в лицо, в голове стучат слова миссис Норт о черном пере. Почти на всех портретах у Джейкоба нетерпеливый или мрачный вид, но тут иначе, и я вздрагиваю, как будто меня ущипнули. Отец изобразил семилетнего сына с откровенно злобным взглядом. И вспомнив слова на стекле, я досадую, что меня так легко вывести из себя.

Джейкоб в самом деле был таким, когда писался портрет, или это интерпретация Эдварда? Но в доме нет ни одного изображения радостного или беспечного Джейкоба. Даже если мальчишке становилось скучно или он уставал сидеть, Эдвард, несомненно, мог воспроизвести улыбку по памяти. Зачем так невыгодно изображать сына?

С пустующей лестницы дует затхлым холодом, и я вдруг чувствую, что не одна. Перевожу дыхание.

– Кто здесь?

В ответ только легкое колебание воздуха. Я иду к лестнице и смотрю в полумрак, на истертые каменные ступени, которые внизу сворачивают и исчезают из виду. Больше я ничего не вижу, но мне почему-то хочется скорее дойти до Айрис.

Они с миссис Норт на своих обычных местах. Айрис ссутулилась, под глазами темные круги, колени покрыты пледом. Она сейчас кажется старше миссис Норт, у которой довольно тревожный вид. Вспоминая «Ты!», брошенное мне Айрис, я смотрю на нее уже несколько иначе.

Подняв голову, Айрис устремляет взгляд в голубое небо, и я смягчаюсь. Понятно, не имея ни друзей, ни общества, она тратит уйму сил на свои фантазии. Я подхожу и целую ее в прохладную щеку.

Стол, на котором лежал шар, теперь придвинут к окну, на нем ваза с цветами. И диорама исчезла. Слава