Черные перья - Ребекка Нетли

Первую половину дня я пишу письма, последнее – матери. Белые облака в окне напоминают мне о доме, запахе моря, мелком песке в трещинах ступеней, о том, как Лиззи и Альберт обычно играют в мяч, а мы с матерью на кухне чистим креветки или замешиваем тесто для хлеба.

Я смотрю на чистый лист бумаги и не знаю, с чего начать, ведь то, что хочется сказать, говорить нельзя. Мне хочется попросить у нее совета насчет ожерелья, рассказать о Гардбридже, как о хорошем, так и о плохом: как мне важна доброта Флоры, о странностях Айрис и как я привязалась к ней. И о диораме с одновременно слепыми и зрячими птицами, о ребенке, которого я так боюсь полюбить и не подпускаю к сердцу, а больше всего я хочу поделиться с ней своими чувствами к тебе, мой бесценный первый сын, как меня рассекло пополам, потом снова соединило, но неправильно.

Я стискиваю зубы, чтобы справиться с эмоциями, и вспоминаю все вопросы, на которые так и не получила ответов. Мне не терпится задать их снова. Где мой сын, мама? Кому ты его отдала? Как он живет? Мне надо было внимательнее слушать разговоры в доме за несколько месяцев до твоего рождения, которые я намеренно пропускала мимо ушей. По правде сказать, мне очень хотелось поскорее от тебя освободиться. И вдали от мира, лежа в кровати из-за мнимой болезни, я мечтала только о том, чтобы вернуться к прежней жизни. Какая наивность. Если бы я знала тогда, каково это – держать тебя на руках, как мало у нас будет времени, я бы яростнее боролась за то, чтобы тебя оставили мне. Но ты появился и исчез так быстро, как будто открылась и закрылась дверь.

Я с силой утираю слезы и добираюсь до конца письма. Я бы хотела послать весточку любви, однако меня отталкивали слишком часто.

«Энн», подписываю я письмо, просто «Энн».

* * *

Устав от писания писем, после обеда я беру книгу, но, прочитав всего несколько страниц, засыпаю. Просыпаюсь в сумерки, солнце уже у горизонта. Я подвязываю юбки и иду на болота. Ветер носится над скалами и шумит на разные лады. В воздухе пахнет льдом, холод обволакивает, как газовая ткань. Даже в шляпе и пальто я быстро начинаю дрожать.

Каменистая тропинка, по обе стороны которой растет заиндевевший утесник, ведет к пологим холмам, и я останавливаюсь полюбоваться их дикой красотой. Ботинки увязают в снегу, и ноги тут же замерзают. Если обернуться, на фоне мрачного пейзажа виден громоздкий, неприступный Гардбридж.

Темнеет, и я поворачиваю назад. Ботинки то и дело скользят по обледенелым выступам. Деревья уже отбрасывают призрачные тени. Я ускоряю шаг и дохожу до ворот, за которыми начинается Гардбридж.

Дом окутала дымка, будто затуманился глаз, но высоко над каминными трубами появляется разбухшая полная луна. Раздается громкое хлопанье крыльев, и когда стая ворон с приглушенным карканьем опускается на деревья в роще и сбрасывает белые хлопья на землю, становится совсем темно. Птицы облепили и крышу, дубы даже содрогаются от их криков.

Краем глаза я замечаю другую промелькнувшую птицу, по цвету, форме клюва напоминающую коноплянку. Но, обернувшись, понимаю, что лишь ветви березы колышутся на ветру.

В Гардбридже стоит странная тишина; коридоры будто оказались способны сжиматься и расширяться, и физическая реальность больше не сковывает дом. Я думаю о предстоящей ночи, о сегодняшнем сеансе. При всем моем скепсисе грудь теснит ощущение, что меня ждет крутой поворот и вернуться назад я не смогу.

* * *

Когда приходит время одеваться, я поднимаюсь по лестнице и слышу слабый звук – непрекращающийся звон, похожий на колокольный. Он на периферии, тонкий, но по мере нарастания притягивает к себе все. У меня начинает стучать в голове. На верху лестницы я вижу Флору и спрашиваю у нее:

– Что это?

– Мисс Стоунхаус, – едва слышно шепчет Флора.

– Что мисс Стоунхаус?

– Ее стекло, мэм.

– Ты имеешь в виду стеклянный шар?

Флора трясет головой.

– У мисс Стоунхаус есть стеклянные чаши. Она водит по краям, и они поют.

– Но зачем?

– Если не ошибаюсь, перед сеансами она так очищает воздух.

Флора в недоумении слегка пожимает плечами, и мы улыбаемся друг другу в темноте.

Еще одна вселяющая беспокойство странность.

На кровати разложена одежда, которую велела надеть Айрис: черное платье с высоким воротником, такие же перчатки и шляпа.

Флора причесывает мне волосы и закрепляет шляпу булавками с головкой из черного дерева. Я смотрю в зеркало: темные глаза, заостренный подбородок. Если Эдвард сейчас умрет – готовая вдова. Движения Флоры быстрые, но неуверенные, и я вижу в отражении ее поджатые губы.

– Ты слышала о мисс Стоунхаус до того, как пришла сюда? – спрашиваю я.

– Да, в округе немало говорят.

– Испугалась?

– Нет, – осторожно отвечает Флора и смотрит на меня в зеркало, будто пытаясь понять, не напугана ли я сама.

– У мисс Стоунхаус дурная репутация?

– Не хуже, чем у других, мэм, хотя многие считают, что ее занятия – мерзость в очах Господа.

– И ты так считаешь?

– Если вы не против прямого ответа, я бы сказала, это безбожно, но мне свое мнение иметь не полагается. – Она постукивает пальцами по ручке щетки для волос. – Что-нибудь еще?

– Нет, Флора, спасибо.

Она уходит – в глазах легкая тревога, губы приоткрыты, как будто она хочет еще что-то сказать. И я остаюсь наедине со странным звоном, кругами расходящимся в воздухе, его подхватывает скрип диорамы, и они работают в унисон.

Часы бьют восемь. Я встаю.

Мерцают свечи, все предметы отбрасывают длинные тени, движущиеся так медленно, будто они тоже уловлены этим звоном. Я представляю, как духи бродят по коридорам, туда-сюда, туда-сюда.

Звон отдается в теле, что-то звучит глубоко внутри.

* * *

Я настороже, словно спала, а теперь проснулась. Лампы сегодня горят ровно, будто тоже проснулись, и не мигая смотрят со стен. И у тьмы есть глаза. Небо затянуто облаками, видно только луну. Шаги на потертых коврах тише, пламя свечи почти замерло, хоть я и в движении. Но я стараюсь не поддаваться – все равно мертвых вызвать нельзя.

Я негромко стучусь к Айрис и, войдя, невольно останавливаюсь на пороге: комната освещена так слабо, что почти ничего не разглядеть. В конце концов в полумраке я различаю в середине стол, покрытый черной скатертью. Над ним висит застекленная диорама с маленькими птицами, а на столе лежит, видимо, шар, завернутый в льняную ткань. От блюда с маслом и травами поднимается ароматный дым.

Чаши звенят. Айрис поднимает голову – глаза