Черные перья - Ребекка Нетли

я открываю дверцу стенного шкафа. Наверху закреплена диорама из чучелок, прикрепленных к обручу, похожая на ту, что я видела у Айрис. От притока воздуха она начинает вращаться быстрее и гудеть.

Я подношу свечу, и ее пламя высвечивает птичьи глаза. Хотя это не глаза; вместо стеклянных бусин, которые я ожидала увидеть, в глазницы вставлены ракушки с проткнутыми дырочками, отчего птицы кажутся слепыми и зрячими одновременно. Зрелище жуткое. Я быстро закрываю дверцу и, прислонившись к ней спиной, стою, пока не унимается сердцебиение. Этот кошмар не может здесь оставаться, утром я первым делом сниму диораму и найду ей новое пристанище.

Я опять ложусь в постель и пытаюсь все забыть, однако закрученные спиралью глаза словно смотрят на меня даже сквозь деревянную обшивку. Я пытаюсь отключиться, но мое открытие будто придало чучелам сил – скрип становится громче, диорама, похоже, крутится вихрем.

* * *

Наконец я засыпаю, и мне снится Гардбридж. Тени от моей свечи льнут к стенам, принимая неестественные очертания. Я что-то потеряла, что-то ценное, но бестолково петляю по коридорам, хотя желание найти утраченное все сильнее. Хожу из комнаты в комнату, чувство утраты настойчиво подгоняет меня. Я в отчаянии мечусь по коридорам, внезапно дом погружается в темноту, затем в этой тьме рождается свет, и я понимаю, что должна идти на него. И иду – по непонятным проходам, коридорам, из комнаты в комнату, наконец оказываюсь в главном холле и смотрю на второй этаж.

Высоко поднятая свеча освещает изогнутые перила и потрескавшиеся стены. Я поднимаю взгляд на лестничную площадку, где в темноте съежилась маленькая фигурка, и шепчу:

– Я вижу тебя. Теперь я тебя вижу.

5

Свет просачивается сквозь портьеры. Хотя прошло уже больше года после моего отъезда из родного дома, я невольно жду, что проснусь, а рядом сестры, и с улицы доносится кудахтанье сонных куриц и многоголосый гомон чаек. Вспоминаю диораму и прислушиваюсь – ничего, однако воздух еще пропитан воспоминанием и тревожным сном, который, правда, уже начинает забываться.

Встав, я открываю дверцу шкафа с намерением убрать птиц, но при дневном свете они выглядят не так жутко, и я решаю поговорить с Айрис. И тут понимаю, что завтра у нее сеанс.

Сегодня все запахи в доме более сильные, явные. Я уже привыкла к ним, как и к звукам: шаги на черных лестницах и в коридорах, шипение зажигающихся ламп, запах воска и ваксы.

* * *

Около десяти на алее раздается стук колес. Как доложила Бесси, заехал засвидетельствовать свое почтение мистер Форстер, дядя Эдварда.

– Мисс Стоунхаус к нам присоединится?

– Она только что прилегла, мэм.

– Очень жаль, – говорю я и подхожу к зеркалу поправить прическу.

Значит, мне встречать его одной. Эдвард рано утром уехал в город. Он предупредил меня о визите дяди, который, по его словам, везде ищет пищу для сплетен и обрадуется, не застав хозяина дома. Однако, несмотря на такую характеристику, я с нетерпением ожидаю нового знакомства.

Бесси вводит невысокого краснощекого человека с пышной седеющей шевелюрой, выбивающейся из-под тесного бархатного берета. Костюм испачкан пеплом, я улавливаю запах табака и виски.

Смерив меня пронзительным взглядом и на мгновение скривив губы в неприятную улыбку, напрочь лишенную теплоты, гость, усевшись в ближайшее к камину кресло, начинает в мельчайших подробностях рассказывать, как доехал.

Бесси приносит с кухни кофе и угощение, но мистер Форстер уныло смотрит на кофейник и просит кружку портера.

Бесси уходит, и гость снова оборачивается ко мне.

– Ну что ж, – говорит он, достав трубку и шаря по карманам в поисках табака, – Эдвард лишний раз продемонстрировал хороший вкус. И что вы думаете об этой громадине, о доме?

– Производит впечатление. Вы когда-нибудь жили здесь?

– Нет-нет, я – нет. Я брат матери Эдварда. Но пару раз ночевал. И конечно, навещал племянников, как и вашу предшественницу. Вы, наверно, немало думали о первой миссис Стоунхаус, как и о том, что Эдвард так быстро после ее смерти женился на вас. Я говорил ему подождать, а лучше вообще не жениться. Так ему и сказал. Конечно, за брак говорит многое, будет наследник, но я бы ни за что не пошел под венец. Пусть хотя бы пройдет какое-то время, прежде чем впрягаться снова, говорил я ему, но разве он послушает?

Единственное, что приходит мне в голову, прозвучало бы невежливо, и я молчу.

Мистер Форстер слегка усмехается и крошит в пальцах печенье.

– Мы с Эви были добрыми друзьями.

– Вот как.

– Ну да, с ее утонченностью, манерами, а потом за ней дали щедрое приданое. – Он обводит взглядом стены. – Гардбридж содержать нелегко, а художество Эдварда всегда было скорее увлечением, чем профессией, несмотря на его имя. Он как следует разбогател, лишь женившись на ней. – Мистер Форстер ненадолго умолкает и пьет портвейн. – А вы из состоятельной семьи?

Кровь бросается мне в лицо.

– Мы не бедствовали, но я бы не назвала нашу семью богатой.

– Потом, правда… – Он вздыхает. – Ну, словом, потом все было не так хорошо, но, полагаю, Эдвард вам об этом рассказывал.

– Разумеется, – вру я, хотя, судя по всему, гость прекрасно знает, что Эдвард ничего мне не рассказывал.

– Я не согласен с тем, что говорили про бедную Эви.

Бедную Эви? Я пытаюсь скрыть растущий интерес.

– А что о ней говорили?

Мистер Форстер хитро улыбается.

– Понимаете, моя дорогая, Эви было трудно угодить.

– Трудно угодить?

– Так говорили.

– Что же ей не нравилось?

– Правильнее было бы спросить, что ей нравилось. И, знаете, в конце концов она возненавидела Гардбридж. Хотя, может, и его насельников.

Возненавидела Гардбридж?

– Почему? – Мой голос понижается до шепота.

Мистер Форстер потирает руки и осматривается, как будто впервые здесь очутился, потом неопределенно ухмыляется.

– Не знаю. Может быть, дело в том, что эти пустынные болота так далеки от мира. Если бы вы решили бежать, осуществить намерение было бы непросто, правда ведь?

Я молчу.

Гость снова набивает трубку, роняя стружку табака на жилет, и без того перепачканный, видимо, последней трапезой.

– Нервы, вот что я скажу. И почему женщины часто такие нервные? Посмотрите на мужчин. Да, мы были добрыми друзьями, но нервишки она расшатала себе не на шутку.

Мой взгляд обращается на портрет Эви, теперь она кажется мне грустной, несчастной, и я опять думаю о ее браке с Эдвардом.

– В этом отношении она напоминает мою многострадальную племянницу. – Склонив голову набок, гость замолкает. – А может… – Его глаза жадно вспыхивают. – …Может, сам Гардбридж пробуждает в своих женщинах худшее. Знаете, ведь за ним закрепилась не самая лучшая слава.

Он оценивающе