Черные перья - Ребекка Нетли

в очередной коридор, я могу столкнуться с ними. В глазах у Джейкоба неестественное напряжение, внушающее тревогу. Он так пристально смотрит на меня с холста, что между нами словно нет слоя краски.

4

Первые недели проходят быстро, и вот Гардбридж уже знаком мне, как любой дом, в котором живешь. Я вхожу в новую роль и привыкаю к связанной с ней рутине. Январь переходит в февраль, но зима по-прежнему крепко держит в своих объятиях поместье и пустошь.

Как-то утром после завтрака открывается дверь гостиной. Я ожидаю увидеть служанку, но появляется Эдвард – в свободной льняной рубахе и перепачканном красками жилете со множеством карманов для инструментов.

– Пойдем, Энни, – говорит он.

В коридоре я беру его за руку.

– Ты хочешь меня писать? – Я едва сдерживаю улыбку. – И где ты повесишь портрет?

– Там, где он лучше всего будет смотреться.

Он идет широким, решительным шагом, мне приходится почти бежать за ним.

– Может, я переоденусь?

– Не сегодня. Потом я выберу платье.

В мастерской страшно холодно.

Эдвард указывает на шезлонг, обтянутый полинялым желтым бархатом. Значит, он решил посадить меня туда же, где столько раз писал Эви и Джейкоба. Узнаю мягкую спинку, а позади два окна, сквозь которые падают солнечные лучи, высвечивая кресло словно прожектором.

Движения Эдварда изящны и экономны; я впервые вижу перед собой не мужа, а художника. Он как будто стал выше, движется увереннее, ловчее. Эдвард надевает фартук, резко затягивает узел, проверяет кисти, и, хотя я модель, он как будто про меня забыл.

Время от времени служанки приходят подложить дрова в камин. Часы идут, небо становится белым, затем цвета спелого зерна, а Эдвард – все радостнее, даже напевает себе что-то под нос. Иногда я, задремав, закрываю глаза, или в животе урчит от голода, но я не хочу мешать мастеру.

Выхватывая мгновения прошлого, сознание ни на чем не может остановиться: вот у Лиззи сгорело печенье, скормленное потом свинье, вот Эллен с непроницаемым лицом мнет руками юбку, а отец уже занес руку для удара. И более радостные: хохот в кровати после глупой, но смешной истории Эллен, и скоро от нашего безудержного веселья поскрипывают доски. Я расчесываю пахнущие мышами мальчишеские волосы, или Альберт, которому постоянно нужно касаться меня, цепляется за юбку.

Когда-то я воображала, что выйду замуж и поселюсь неподалеку от дома. Пройдя совсем немного, можно будет постучать в облупленную дверь, и малышня бросится мне в объятия. Я буду помогать матери на кухне и видеть, как растут дети. Насколько все изменилось после твоего появления на свет и вообще всего случившегося.

Я переношусь мыслями к тебе – неминуемо, – в тот день моей пятнадцатой осени, когда мне на руки положили сверток и я увидела носик кнопкой и широкий лобик.

Хватит, думаю я. Сердце больно стучит.

– Не шевелись, Энни. Ты хорошо себя чувствуешь? Я почти закончил.

А я даже не поняла, что двигалась.

Скоро Эдвард заявляет, что на сегодня достаточно. Я распрямляю затекшее тело и иду к мольберту.

– Пока нет, Энни. Только когда будет готово. И только если мне понравится.

Твердость его тона не оставляет пространства для споров.

Ко мне пристал запах льняного масла и скипидара. Отправляясь спать, я прохожу мимо портрета Эви и останавливаюсь посмотреть. В коридоре появляются две горничные, до меня доносится шепот.

– Правда, что ли?

– Ну конечно. Если бы только это.

Я укрываюсь в нише и не могу разобрать дальнейшее. Потом:

– Бедная миссис Стоунхаус. Думаю, ей ничего не сказали.

– Тс-с, не дай бог услышит миссис Форд. Вот тебе достанется.

* * *

За окном льет, Айрис и миссис Норт сидят у камина в гостиной. Поленья потрескивают в такт дождю. Айрис явно знобит.

– Мисс Стоунхаус сегодня плохо спала, – говорит миссис Норт.

– Крысы, – уточняет Айрис. – Ты слышишь их по ночам, Энни? Гардбридж для них раздолье. Я уже говорила миссис Форд, необходимо принять более решительные меры и избавиться наконец от тварей.

– От крыс не избавиться, особенно здесь, где всегда что-нибудь найдется, – замечает миссис Норт.

Айрис пытается подавить усталый зевок.

– Может, тебе лечь, Айрис, наверстать недосып? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Не могу больше. От долгого лежания начинает болеть голова, а в спальне сегодня холодно как никогда. Где Джон?

– С Агнес.

– Может, принесешь его? Я бы хотела его увидеть.

В ее глазах любопытство. Наверно, она гадает, почему я не проявляю к ребенку особого интереса.

– Он, скорее всего, спит.

Я представляю, как малыш, подтянув колени, свернулся калачиком под одеялом, или лежа на спине раскинул руки, раскрыл ладони и ждет, что мир вложит ему в них свои дары. Как бы я хотела, чтобы так было всегда.

Айрис печально вздыхает и идет к окну, за которым дождь превратился в налипающий на стекло мокрый снег. Даже как следует одевшись, трудно не замечать холод. Помолчав, Айрис спрашивает:

– Эдвард рассказывал тебе о гардбриджском стеклянном шаре?

– А что это? – спрашиваю я.

Айрис сияет.

– Похоже, он действительно мало что обо мне рассказывал. Я использую его во время сеансов. Первые мисс Стоунхаус, три сестры, сделали его, чтобы после смерти их души могли встретиться и вернуться сюда.

В мысли о том, что мертвые могут возвращаться при помощи каких-то материальных приспособлений, сквозит такая наивность и самообман, что мне опять становится жалко Айрис.

– Как это возможно?

– Точно не знаю. Вроде бы шар создает канал, по которому души могут перемещаться из одного мира в другой, но благодаря ему духи способны со мной общаться не только во время сеансов. Возможно, не будь шара, я вообще не могла бы похвастаться никакими способностями.

– Значит, на сеансах ты призываешь тех сестер?

– Не специально, но я хочу верить, что благодаря шару они приходят и беседуют, как встарь. Духи, несомненно, являются, хотя я не всегда знаю чьи.

– А помимо сеансов ты как-то используешь шар?

– К нему можно прикасаться только во время сеансов. Он сделан именно для таких ночей, и говорят, если брать его в другое время, сила уменьшится.

– И он всегда был здесь?

– Шар принадлежит Гардбриджу. Переместить его – значит лишить силы.

Я вспоминаю Эви и Джейкоба.

– А духи умерших недавно приходят чаще остальных?

Айрис пристально на меня смотрит.

– Может быть.

– И как они являются? В виде призраков?

– О нет, они не настолько материальны. Это трудно объяснить, но я их чувствую. – Айрис кладет руку на сердце.

– Что они говорят?

– Многое, о прошлом, о том, что имеет отношение к настоящему. Иногда мне кажется, они приходят оплакать свою