Лес заблудших душ - Дин Кунц

отшельничества. Однако день за днём после смерти Хосе, час за часом с тех пор, как Нэш Дикон впервые появился у её двери, Вида всё глубже пробуждается к истине о себе самой, к возможности страшной и вместе с тем волнующей миссии, которую происходящее, кажется, лишь подтверждает, — к судьбе, сходной с той, что провидица предрекла восемнадцать лет назад. Если есть хоть шанс, что на неё и впрямь возложена такая торжественная и почти магическая ответственность, она ни в коем случае не должна допустить, чтобы собаки и волки схватились между собой или пострадали от жестоких мужчин, идущих за ней.

Она думает: Сжалься над теми, кто любит и разлучён, над одинокими, над скорбящими, над боящимися, над всеми маленькими зверьками, которые проживают свою жизнь как добыча, но сжалься также и над животными, которые вынуждены убивать, чтобы выжить в этом падшем мире.

У Виды нет подобного долга — жалеть и защищать всех людей, а только тех, кто невинен, как невинны животные, кто смирен, как смиренны малые дети, кто добр. Она не верит, что среди мужчин, идущих по её следу, есть хоть один невинный, смиренный или добрый, но, если такой всё же найдётся, она верит, что узнает его — и сможет пощадить.

Если у неё и есть магическое предназначение, то магических сил для его исполнения у неё нет. Склон делается круче, а участок тропы под ногами ненадёжен, и ей приходится перейти с бега на быстрый шаг. Дыхание у неё горячее, она вся покрылась потом. Мышцы живота подрагивают. Икры болят.

Когда усилие ослабевает, она начинает слышать не только грохот собственного сердца и рваные выдохи. Новый звук сперва напоминает далёкий лязг, тревожно похожий на пулемётную очередь.

Однако расстояние — всего лишь слуховая иллюзия, и уже через несколько секунд она понимает, что шум идёт откуда-то рядом и сверху. Не лязг металла о металл. Более глубокая пульсация. Вумп-вумп-вумп взбиваемого воздуха, под ним — вой турбинного двигателя. Вертолёт. Что-то покрупнее, чем машина шерифского департамента. Боевой? Нет. Не могли же они втянуть в это военных. Возможно, спасательный вертолёт. У окружных правоохранителей такой вполне может быть.

Хотя день безветренный, деревья начинают дрожать ярдах в тридцати впереди неё и в пятидесяти справа, хвойные лапы вздуваются, ветви скрипят. Возмущение воздуха движется к ней, проходит, быть может, ярдах в двадцати перед ней и уходит влево.

Озадаченная этим, Вида останавливается, пытаясь представить их намерения. Лес так густ, что сквозь многослойное переплетение ветвей наверху видны лишь крошки неба. До земли доходит так мало света, что подлесок здесь скуден: листопадные папоротники, жёсткие травы, корсиканская песчанка, бледные колонии грибов; нижние ветви вечнозелёных деревьев часто стоят голыми, в ведьмоватых очертаниях. Никакое воздушное наблюдение не способно оказать реальную помощь поисковому отряду внизу. Наверняка даже инфракрасное сканирование не уловит здесь тепловую сигнатуру под этим переплетением многослойных крон.

Это не тот звук, что был во сне, когда она сидела на крыльце рядом с гадалкой, — не таинственный, а вполне отчётливый и легко узнаваемый. И всё же он не сулит ничего хорошего.

Перемена в тоне двигателя подсказывает ей, что вертолёт разворачивается и идёт обратно, словно прочёсывает этот участок, чтобы подтвердить подозрение пилота. Или чтобы снять повторные показания каким-то прибором, названия которого она не знает.

Когда рёв машины становится громче, Вида обращается к запасу сил, которого, казалось, минуту назад у неё уже не было. Она резко подаётся вперёд, сходит с извилистой тропы и берёт настолько прямой путь, насколько позволяют местность и редкий кустарник. Она избегает даже самых узких клинков солнечного света, пронзающих просветы между деревьями, словно это лучи наблюдения, способные передать гигабайты данных тем, кто ищет её с вертолёта.

И хотя её жизнь проходит как тень, как проходят все жизни, хотя и она сама всего лишь движущаяся тень, поспешно пробирающаяся сквозь архитектуру недвижных теней, она чувствует, как с каждым мгновением обретает всё большую вещественность, становится кем-то более грозным, чем была прежде. Её охватывает восторг. За ней идут собаки, целятся из винтовок жестокие люди, ищут её с вертолёта, и Бошварк замышляет убить её каким-нибудь иным способом, если эта попытка провалится, — и всё же возрастающая опасность не угнетает её, а оживляет и поднимает дух; пока ещё добыча, но скоро она станет охотницей. Годами она не понимала, что имела в виду одетая в белое гадалка; потом, когда поняла, прошли ещё годы, в которые она сомневалась, что странное, мистическое предсказание этой женщины вообще может исполниться. Теперь все сомнения исчезли. Она может и не выжить, но какое-то время будет той защитницей природы и всех её существ, которую провидица тогда увидела. Теперь на её плечах покров Хосе Ночелобо. Если ей удастся завершить его миссию, даже если она погибнет при этом, значит, её короткая жизнь была прожита не зря. Она бежит, бежит, бежит, и все лесные тени вступают в сговор, чтобы укрыть её, словно бегут рядом с ней, как духи-хранители, рождённые деревьями и восставшие из земли, празднуя её становление.

Вечнозелёные деревья содрогаются, сыплются мёртвые иглы, сбитые шишки с треском падают сквозь ветви, шишки — и что-то ещё. Вертолёт уже прямо над ней.

57

Хлеб по водам

Просвет в деревьях. Полоса открытого неба. Небеса наполняет грохот, и тень плывёт по земле.

Поначалу Гален Вектор лишь удивлён тем, что к этой операции подключился вертолёт, но по мере его приближения удивление перерастает в тревогу, когда он видит, что никто и не пытался скрыть, что машина принадлежит одной из компаний Терренса Бошварка. Двухмоторный представительский вертолёт с высоко поднятыми несущим и хвостовым винтами, достаточно большой, чтобы брать на борт восемь пассажиров, несёт на себе красно-бело-синий логотип New World Technology.

Неужели Бошварк решил, что убить Виду так важно, а необходимость настолько срочна, что он больше не может позволить себе промедление, неизбежное всякий раз, когда действует через подставных лиц, отгораживаясь ими от вины? Что могло толкнуть его на такой чудовищный риск? Возможно, он считает, что его политические связи столь многочисленны и уходят так высоко, что он неуязвим не только для суда, но даже для обвинений, — и, возможно, он прав.

Возможно, он уверен не только в том, что за свои преступления ему никогда не придётся отвечать, но и в том, что он сможет подставить под удар своих сообщников, заставив их принять падение на себя. Подставить их, а потом убрать — срежиссированными несчастными случаями или убийствами,