Опалённая жизнь - Мари Милас

старушки Роуз становятся все

громче. Кажется, дебаты достигли апогея.

— Возможно, нам нужен план на случай, если они начнут убивать друг друга за

«неправильные» литературные вкусы, — шепчет Гарри.

— С нами шериф, все под контролем.

Мы усмехаемся и продолжаем наблюдать за спорами. Я все еще не могу поверить, что

смогла объединить этих людей.

— Ты понимаешь, что это все благодаря тебе? — выдыхаю я.

Гарри качает головой.

— Нет, Шарлотта, — его голос становится мягче. — Это благодаря тебе. Я просто

помог тебе перестать бояться. Так же, как ты помогла мне.

И в этот момент я понимаю: именно так начинается что-то настоящее. Не с

идеальной картинки и не с фильтров в соцсетях. Все начинается с любви. К себе, к своему

ребенку, к мужчине, который рядом. Все начинается с любви к жизни.

— Я тут прочитал следующую главу в твоей рукописи, — шепчет Гарри, не сводя с

меня глаз. — И когда мы обсудим тот факт, что в прологе я принимаю у тебя роды?

— Когда ты прочитаешь эпилог.

Эпилог. Гарри

Восемь лет спустя

В школьные годы мои родители часто гостили в кабинете директора вместе с

родителями Томаса. Мы с ним постоянно попадали в неприятности, а потом даже не испытывали

стыда. Сейчас, сидя в кабинете директора Хиллса, я испытываю весьма смешанные чувства.

Ведь это тот же мужчина, что вызывал мою мать к себе. Да, он постарел, и у него

почти не осталось волос на голове, но он все еще заставляет меня чувствовать себя

школьником. Проблема в том… что теперь я родитель.

— Мистер Эшфорд, я обеспокоен агрессией Лео, — начинает он, скрупулезно

перекладывая бумаги с одного конца стола на другой.

Я с силой сжимаю подлокотники кресла. Меня бесит эта формулировка, потому что

мой сын далек от агрессии. Он просто знает, как себя защитить.

— Не могли бы вы выражаться немного конкретнее? В чем именно проблема?

Хиллс бросает на меня взгляд, как бы говоря: «Ты действительно не видел разбитый

нос того парня?». Черт, я видел. И у моего сына действительно шикарный правый хук.

— Вы разобрались в ситуации? — задаю иной вопрос, потому что ответ на первый,

видимо, очевиден.

— Послушай, Гаррисон, я знаю тебя много лет. И несмотря на то, что ты перерос

все свои подростковые шалости, я прекрасно помню, каким ты был. На стене школы до сих пор

сквозь несколько слоев краски виднеется пенис, который вы с Саммерсом нарисовали в знак

протеста. Поэтому я не удивлен, что именно твой ребенок в девять лет разбил нос своему

однокласснику.

Что ж, с этим сложно спорить. Однако это все еще не ответ на мой вопрос. Я

выжидаю, позволяя ему продолжить. Он тяжело вздыхает, словно устал быть человеком, который

обязан все разруливать, и опускает взгляд на папку перед собой.

— Я разобрался, — наконец говорит он. — И ты здесь не из-за выговора, а из-за

разговора.

Это заставляет меня немного ослабить хватку на подлокотниках, но не настолько,

чтобы полностью расслабиться.

— Тогда я слушаю.

Хиллс складывает руки на столе и внимательно смотрит на меня.

— Другой мальчик… позволил себе несколько высказываний в адрес Лео, — он делает

паузу, подбирая слова. — Которые я бы не назвал корректными.

Мне придется вытягивать из этого старика по слову в час?

— Какие именно высказывания?

Директор задерживает на мне взгляд на секунду дольше обычного, будто оценивает,

готов ли я это услышать.

— Он сказал, что ты не его настоящий отец.

Я откидываюсь в кресле и стискиваю челюсти, пытаясь не дать эмоциям вырваться

наружу слишком быстро. Мне нужно оставаться спокойным, уравновешенным родителем. Почему все

постоянно рассказывают о тяжелых периодах младенчества, хотя настоящий ад случается, когда

ребенок начинает отстаивать свои границы? Или когда ты должен оставаться взрослым, хотя

полностью согласен с тем, что тот сопляк заслужил разбитый нос?

— И что было дальше? — спокойно спрашиваю я, хотя внутри все кипит от

негодования. — С чего этот мальчик вообще это взял?

— Как я понял, он услышал это от своих родителей и решил подразнить Лео в

классе. Знаешь, как это бывает у детей. Лео сначала попытался уйти от конфликта, — отвечает

Хиллс. — Но мальчик не остановился, продолжив говорить гадости. И тогда Лео ударил его.

«И правильно сделал!» — хочется крикнуть мне. Но вместо этого я сохраняю крайне

обеспокоенное лицо.

— Один раз? — уточняю я.

— Один раз, — подтверждает он. — Но достаточно, чтобы почти сломать нос.

И потом кто-то скажет, что это не мой сын?

— И чего вы хотите от меня? Уверен, сэр, вы прекрасно понимаете, что мало кто на

месте Лео стерпел бы такое.

Хиллс слегка приподнимает бровь.

— Я хочу, чтобы ты поговорил с ним, Гаррисон. Нельзя решать проблемы кулаками. В

стенах моей школы это запрещено.

Хорошо, значит, Лео будет разбираться с задирами за стенами твоей

школы. И все же я киваю.

— Я поговорю с ним.

Он некоторое время молчит, а потом добавляет уже мягче:

— Он хороший мальчик. И он уверен в том, кто он такой.

— И кто же? — спрашиваю я, поднимаясь.

— Ну, сегодня он всем доказал, что он твой сын.

Я сдерживаю смех и покидаю кабинет, в который, думаю, еще не раз вернусь. Лео

сидит на скамейке в коридоре, весело болтая ногами, как будто его сюда позвали не из-за

драки, а чтобы вручить медаль.

Когда он поднимает на меня взгляд, в его глазах нет страха или вины.

Непробиваемый ребенок. Я прислоняюсь спиной к стене напротив него, складывая руки на груди.

— Ну, чемпион, — начинаю я, — хочешь рассказать свою версию событий?

Он пожимает плечами, глядя куда-то в сторону.

— Разве этот дед не рассказал тебе?

Оставайся взрослым и не смейся, черт побери.

Я провожу рукой по губам, стирая любой намек на ухмылку.

— Он не дед.

Конечно, он дед.

— Ты не должен так говорить о директоре Хиллсе.

С тяжелым вздохом Лео закатывает глаза.

— Ладно.

— И не закатывай глаза, когда разговариваешь со мной, — отчитываю я своим самым

строгим тоном, от которого самому хочется закатить глаза. Боже, мне нужна Лола. Она всегда

лучше справляется с этими цоканьями и саркастичными хмыканиями наших детей.

Лео переводит упрямый взгляд темно-синих глаз на меня, и в этот момент я вижу в

нем себя во все те разы, что сидел на этой проклятой скамейке.

— Рен сказал, что ты не мой папа, — зло выплевывает он, отчего его золотистые

кудри падают на лоб.

— И ты решил, что лучший способ заткнуть его — это ударить?

— Он не затыкался, — упрямо говорит