Опалённая жизнь - Мари Милас

Моя мама всегда говорила: «Крепкое семя знает свое

время, когда прорасти».

Точнее и не скажешь. Я ложусь рядом с Гарри на одну подушку, потому что на его

стороне всегда почему-то удобнее. И даже если нам на ней тесно, он никогда меня не выгоняет.

Я вспоминаю, что хотела поделиться с ним важной вещью.

Потянувшись к тумбочке, хватаю телефон и захожу в документ, куда перенесла

первые заметки для книги.

— Станешь моим первым читателем? — затаив дыхание, спрашиваю я.

Гарри приподнимается, чтобы опереться на спинку кровати.

— Ты что-то написала? — его глаза загораются, будто он ждал этой новости

вечность.

— Это только наброски пролога… Но да. Я не думаю, что когда-то выпущу это в

свет, но мне очень хочется, чтобы это прочитал ты.

Пульс ускоряется, а ладони потеют от волнения. Я знаю, что Гарри будет честен со

мной. Знаю, что даже если ему не понравится, он сможет подсказать, как улучшить книгу. Боже,

я никогда не думала, что можно столько раз переписывать один и тот же абзац, чтобы верно

сформулировать мысль. Под конец пролога мне начало казаться, что все слова какие-то

странные…

— Ты уже начала переживать? — усмехается Гарри, постукивая меня пальцем по

напряженным плечам. — Давай сюда.

Он тянется к телефону, который я прижимаю к груди и не решаюсь отдавать.

— Шарлотта.

Я глубоко вздыхаю и позволяю ему прочитать. Его глаза внимательно скользят от

строчки к строчке. Эмоции на лице такие яркие, что мне с трудом удается подавить улыбку. Ему

нравится. Я точно знаю, что ему нравится, потому что он не улыбался бы как Чеширский кот в

середине сцены, если бы его что-то смущало.

Наконец Гарри откашливается и поднимает на меня взгляд, полный восторга.

— Ну, когда следующая глава?

Глава 32. Гарри

Кабинет шефа в департаменте выглядит на удивление приветливо. Я бы даже сказал —

мило, учитывая, что примерно одна треть рабочего стола заставлена фоторамками. Три девочки в

возрасте от трех до, наверное, пятнадцати лет, очень похожие на шефа, смотрят с них. На

одном из фото изображена его жена, темнокожая женщина с широкой улыбкой.

— Она говорит, что это ее худшая фотография, — голос шефа гремит у меня за

спиной, когда он появляется в кабинете. — Знаешь, как это бывает у женщин. Они придумывают

какую-то ерунду про то, что их нос слишком большой, и верят в это. Я не понимаю, как это

может быть «худшей» фотографией, если ее улыбка такая яркая.

Я подавляю усмешку, встаю и поворачиваюсь к нему с протянутой рукой.

— Шеф Скитлер, — мы обмениваемся рукопожатием. — Спасибо, что решили уделить мне

время.

Скитлер — суровый мужчина, чей рост соперничает с высотой статуи Свободы. Даже я

со своими габаритами рядом с ним чувствую себя слегка… неуютно. Он садится за стол, и кресло

громко стонет под ним. Его массивные руки ложатся на столешницу, сминая под собой бумаги.

— Извините, — я прочищаю горло и киваю на фото. — Они просто привлекли мое

внимание.

Шеф усмехается, сцепляя пальцы в замок.

— Не извиняйся, перед ними сложно устоять, не так ли?

Что я должен ответить? Я проигрывал это собеседование в голове тысячи раз, и ни

в одной из вариаций мы с этим мужчиной не разговаривали о его жене и детях.

— Да, они похожи на вас. Особенно старшая, — я выбираю более безопасный путь,

чем признание в том, что мне сложно устоять перед его женой. Мне дорога моя жизнь, спасибо.

Шеф хмурит свои темные брови.

— Интересное наблюдение, — протягивает он. — Учитывая, что мы не кровные

родственники. Но это не значит, что не родные.

Черт, Эшфорд. Только ты мог так облажаться.

Я вдавливаюсь в кресло, мечтая слиться с ним. Воротник парадного кителя натирает

шею от того, как внезапно стало жарко, и я впервые за долгое время ловлю себя на желании

провалиться сквозь землю.

Шеф смотрит на меня еще секунду, а потом неожиданно фыркает.

— Расслабься, Эшфорд, — он откидывается в кресле, которое снова недовольно

скрипит под его весом. — Для меня честь, что эта девочка похожа на меня, если это

действительно так. Думаю, когда ты растишь ребенка с рождения, он так или иначе перенимает

какие-то твои черты.

Я выдыхаю чуть свободнее, но напряжение никуда не уходит.

— Сколько ей сейчас? — осторожно уточняю я, кивая на фотографии. Знаю, это не

мое дело, но мне интересно узнать, считает ли эта подросшая девочка, что шеф — ее отец.

Потому что мне хочется, чтобы Лео считал так же. От меня потребуется еще очень

много работы, чтобы заслужить это звание. Отца, а не лейтенанта. Думаю, первое звание для

меня намного важнее.

— Семнадцать. Отвратительный возраст, — вздыхает он. — Вчера она заявила, что

будет жить в автотрейлере, если мы не разрешим ей ездить на машине в школу. Потому что она

«не неудачница, чтобы ездить с родителями и бандой малолеток».

Я потираю челюсть, чтобы скрыть рвущуюся улыбку. Скитлер рассказывает об этом с

такой забавой, что это совсем не соответствует той суровой и вечно недовольной версии его,

которую знает весь департамент.

Он снова переводит взгляд на фото, в его глазах появляется еще больше теплоты.

— Но какой бы вредной она ни была, — отвечает он уже без прежней усмешки, — она

все равно моя дочь, а я ее отец, который будет возить ее на пассажирском сиденье до сорока

лет, если придется.

Я набираюсь смелости.

— Можно вопрос, сэр? — я дожидаюсь его кивка и продолжаю, тяжело сглотнув. — Она

называет вас «папой»?

Любопытство мелькает в глазах Скитлера, когда он внимательно изучает меня.

Парадная форма вновь кажется неуютной, но я не ерзаю. Мое сердце громко стучит в ушах в

ожидании ответа. Почему-то сейчас я переживаю намного сильнее, чем когда ехал в Миссулу,

чтобы узнать, получу ли повышение.

— Да, — в конце концов отвечает он. — Это было одно из ее первых слов. И она ни

разу не переставала так называть меня, даже когда хлопала дверью перед моим носом.

— Спасибо, — киваю я, сам не зная, за что благодарю его.

Просто кажется правильным сказать это, ведь после его истории внутри меня еще

больше укореняется уверенность в том, что Лео — мой сын. И я готов спорить до хрипоты с

любым, кто скажет иначе.

— Зачем ты здесь, Эшфорд? — на этот раз вопрос звучит в том тоне, к которому

привык весь департамент.

Я выпрямляюсь на своем месте, осознавая, что обмен любезностями закончен.

— Чтобы стать лейтенантом.

Это признание уверенно и легко вырывается из меня. Я знаю,