Попаданка и её сестры - Валерия Аристова

цифрами и экономическими теориями, но способным оценить и красоту гимна. Элли ловила себя на мысли, что он приятный, очень приятный молодой человек.

Но настоящую перемену она заметила в Вирджинии. Та, обычно сдержанная или язвительная, вдруг расцвела. Она слушала Алекса, не проронив ни слова, а её тёмные глаза, широко раскрытые, были прикованы к его лицу. Когда он, шутя, объяснял Марте, как считать шиллинги и пенсы, Вирджиния рассмеялась — звонко, искренне, как давно уже не смеялась. И когда Алекс, прощаясь, слегка покраснел, поправляя очки, на её щеках тоже вспыхнул румянец.

Весь путь домой Вирджиния молчала, но это было красноречивое, мечтательное молчание. А вечером, когда они остались вдвоём, она не выдержала.

— Элли, он же просто чудо! Такой умный, такой интересный! И глаза у него… добрые. Совсем не как этот господин с аббатства!

— Александр? Да, он производит впечатление очень достойного молодого человека, — осторожно согласилась Элли, дошивая платье.

— Ты слышала, как он говорит о Лондоне? О театрах, о лекциях? И при этом он такой… простой. Не смотрит свысока. И с Мартой так мило разговаривал…

Элли слушала этот восторженный монолог, и в её душе поднималась смешанная чувство — нежности и легкой паники. Её план, только-только оформившийся в голове — найти для Вирджинии «приличного состоятельного человека» — дал первый же, неожиданный и весьма решительный сбой. Мистер Алекс Лоуренс был хорош всем, но у него не было состояния. Сын сельского викария, студент, будущий клерк или, в лучшем случае, скромный финансист. Его «состояние» — это его ум, образование и доброе сердце. Это прекрасно для джентльмена, но доброе сердце не прокормит трех женщин.

«Нет, нет, нет, — думала Элли, глядя на сияющее лицо сестры. — Это не вариант. Это путь в ещё большую бедность. Она должна думать о будущем, а не о красивых глазах». Но, слушая искренний восторг в голосе Вирджинии, она понимала, что её сестра, похоже, впервые за многие месяцы горести и лишений увидела не спасение, а свет. И погасить этот свет сейчас было бы жестоко.

«Что ж, — печально подумала Элли, откладывая шитьё. — План «Замужество Вирджинии» переходит в стадию «возможно в другой раз». В конце концов Вирджиния имеет право на счастье, и не обязана выбирать кого-то лишь из-за денег».

Она взглянула на Вирджинию, которая, улёгшись в постель, смотрела в потолок с блаженной улыбкой. Завтра начнутся репетиции хора. Завтра начнётся её собственная, хрупкая финансовая независимость. А пока… пока пусть сестра мечтает о добрых глазах и умных речах. В этом жестоком веке и это было редкой роскошью.

Глава 6

Жизнь обрела ритм, похожий на строгий, но умиротворяющий церковный гимн. Каждые три дня, ранним утром, Элли отправлялась в храм, а с нею, словно верные пажи, шли Вирджиния и Марта. Церковный хор из двадцати разношёрстных ребятишек перестал быть сборищем голосистых сорок, а начал звучать в унисон. Сначала робко, затем всё увереннее. Элли находила подход и к застенчивой дочери мельника, и к озорному сыну кузнеца, превращая скучные распевки в весёлую игру.

Успехи были заметны невооружённым глазом, а слух прихожан они радовали каждое воскресенье. Вскоре к Элли стали подходить родители сначала осторожно, затем всё увереннее.

— Мисс Моррен, а не могли бы вы позаниматься с нашей Эми дополнительно? Она так расцвела на ваших уроках!

— Мой Томас, кажется, делает успехи, мисс Моррен. Не возьмёте ли его на частные уроки?

Железная шкатулка, где когда-то лежали четыре шиллинга, начала потихоньку тяжелеть. Монеты были сначала в основном медные, но вскоре там зазвенело и серебро. Это были не баснословные суммы, но это была независимость. Маленькая, хрупкая, выстраданная финансовая независимость.

Впервые за долгие месяцы Элли смогла зайти в лавку модистки и купить не остатки, а новые отрезы ткани — крепкий ситец для повседневных платьев и даже несколько ярдов хорошенького лилового муслина «для выхода». А увидев в витрине нить дешёвых, но удивительно нежных розовых коралловых бус, она, не раздумывая, купила и их.

Вечером она протянула футляр Вирджинии.

— Это тебе, дорогая. Чтобы ты не забывала, что ты всё ещё юная леди, а не только моя помощница по хозяйству.

Вирджиния открыла коробочку, и её глаза наполнились слезами. Она молча прижала бусы к щеке, а потом обняла Элли так крепко, как не делала уже много недель. В тот вечер она ужинала, не снимая их, и розовые бусины мягко оттеняли бледность её кожи, делая лицо одухотворённым и ещё более красивым.

Но это же новоприобретённое благополучие омрачалось одной мыслью, которая постоянно крутилась в голову у Элли. Вирджиния. И Александр Лоуренс.

Теперь, приходя в церковь, Элли всё чаще видела их вместе. Они могли стоять у старой тисовой изгороди, разговаривая о чём-то, или прогуливаться по дальним аллеям, где было тихо и пустынно. Вирджиния, обычно сдержанная, в его обществе расцветала. Она смеялась его шуткам, слушала рассказы о лондонских лекциях и дебатах, и её взгляд, устремлённый на него, был настолько откровенным, что у Элли сердце сжималось от предчувствия.

«Александр… Студент. Будущий финансист, — безжалостно анализировала она, наблюдая за парой из окна приходского дома. — Сколько лет ему ещё учиться? Два года, три? А потом — скромная должность клерка в сити, арендованная комната, годы упорного труда, чтобы хоть как-то встать на ноги. Он не сможет жениться сейчас. Не сможет и через год. Он просто не сможет содержать жену. А если сможет, то жизнь их будет очень скромной. А что тогда с Мартой? Со мной? Если я потеряю работу у викария, никто мне уже не поможет!»

Её первоначальный, циничный план — выдать Вирджинию за обеспеченного человека — лежал в руинах. Вместо этого вырисовывалась перспектива, где она, Элли, должна будет содержать не только себя и Марту, но и влюблённую сестру, чей избранник не в состоянии предложить ей ничего, кроме своих чувств и туманных надежд на будущее. Это была чудовищная несправедливость, и от этой мысли Элли становилось горько и обидно.

Именно в таком настроении, угрюмом и раздражённом, они возвращались домой после вечерней репетиции в преддверии большого праздника. Сумерки сгущались, окрашивая каменную церковь в лиловые тона. И тут на дороге, плавно вынырнув из-за поворота, появился их старый знакомый.

Граф Соррей ехал на своём вороном жеребце, и даже в полумраке его фигура казалась безупречной и чужой. Увидев их, он не проскакал мимо, а осадил коня и легко спрыгнул на землю.

— Мисс Моррен, мисс Вирджиния, — кивнул он, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по их фигурам,