Эндорфин - Лана Мейер

Я лежу на сцене, и сквозь туман осознаю, как люди встают, как кто-то бежит ко мне. Камеры приближаются и снимают каждую секунду моего падения.

Мия.

Она увидит это.

Она будет думать, что я мёртв.

Что она убила меня.

Прости.

Прости, что не сказал тебе.

Прости, что ты пройдёшь через этот ад.

Но это единственный способ.

Единственный способ спасти твоего сына.

И нашего ребёнка.

Слышу далекие крики, как будто сквозь воду. Чьи-то руки переворачивают меня на спину. Кто-то кричит: "Вызовите скорую!", "Дайте ему воздуха!", и я пытаюсь сказать, что всё в порядке, что это пройдёт. Но не могу, потому что губы не слушаются, а язык становится тяжелым, как свинец. Дыхание становится всё мельче, всё короче, и в груди жжёт, как будто что-то разрывается изнутри.

Сердце.

Оно останавливается.

Я чувствую это.

Удары становятся все реже и реже…

И тут вижу её, мое прекрасное ведение перед тем, как отключусь и возможно никогда не приду в себя. Ми, пробивающаяся сквозь толпу. Моя малышка бледная и потерянная, ее лицо искажено гримасой ужаса. Она падает рядом со мной на колени, и ее руки отчаянно хватают моё лицо. Слёзы капают на мою кожу и она истошно кричит что-то, но я не слышу слов, только вижу, как движутся её губы, как широко открыты её глаза, полные паники и отчаяния.

Не плачь.

Пожалуйста, не плачь, милая.

Пытаюсь поднять руку, дотронуться до неё, сказать, что всё будет хорошо, но рука не слушается, просто лежит на полу: тяжёлая, чужая. Зрение затуманивается и я вижу только её лицо, размытое слезами и отчаянием.

– Дэймос! Дэймос, пожалуйста…посмотри на меня.

Пытаюсь, но веки такие тяжёлые, как будто на них положили гири. Зрение затуманивается, вокруг сё плывёт и я вижу только её лицо: размытое слезами и отчаянием, искажённое болью. Я хочу сказать ей: "Я вижу тебя, я здесь», но язык не слушается, а слова застревают в горле. Все что я могу – это смотреть на неё, пока могу, запоминать каждую деталь: как её губы дрожат, как в глазах плещется паника, как волосы падают на идеально красивое лицо.

– Я здесь, Дэймос. Прошу тебя, скорая сейчас приедет, они уже в пути. Ты нужен мне. Нужен нам…

Ми наклоняется ниже, прижимается лбом к моему, и дышит со мной одним воздухом.

– Прости меня. Прости, что я сделала это. Я не хотела, – голос срывается и она плачет так, что всё тело сотрясается, а слёзы капают мне на лицо.

Я знаю.

Я знаю, почему ты сделала это.

И я не виню тебя.

Никогда не винил.

Ты спасаешь своего ребёнка.

Нашего ребёнка тоже.

Ты самая сильная женщина, которую я знаю.

И я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – шепчет она, и целует меня: в губы, в лоб, в щёки, везде, куда достаёт. Отчаянно, как будто пытается влить в меня жизнь через эти поцелуи. – Я так люблю тебя. Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня одну. Пожалуйста. Не оставляй нас…с малышом. Я прошу тебя.

Сердце бьётся всё медленнее: удары становятся всё реже и реже, словно обратный отсчёт бомбы, которая вот-вот взорвётся: десять, девять, восемь…, и каждый удар слабее предыдущего, и я чувствую, как жизнь уходит из тела, как всё холодеет, как пальцы немеют, как дыхание становится поверхностным, почти неощутимым. Мия чувствует это тоже, в её глазах вспыхивает новая волна паники и она трясёт меня за плечи, как будто может разбудить меня, вернуть обратно.

– Нет, нет, нет! – кричит она. – Дэймос! Оставайся со мной! Не закрывай глаза! Пожалуйста!

Но я не могу не закрыть. Веки опускаются сами, медленно, неумолимо, и последнее, что я вижу перед полной темнотой, которую я всегда так боялся: это её лицо, залитое слезами, искажённое отчаянием. Губы, что шепчут: "Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя," снова и снова, как молитву, как заклинание, как последнюю попытку удержать меня здесь.

И всё погружается в темноту. А она уже не пугает меня так, как прежде. Она мягкая, всепоглощающая. Я словно падаю в воду, в океан без дна, и опускаюсь всё глубже, уносясь всё дальше от света, от звуков, от её голоса. Она зовёт меня, кричит моё имя, умоляет вернуться, но я уже не могу, уже слишком далеко, а вокруг только тишина, абсолютная, оглушающая. И холод, который проникает в каждую клетку, в каждый атом, и я думаю: "Это смерть? Вот как она ощущается? Или это только сон?".

И наконец, тьма поглощает меня полностью, и я исчезаю в ней, уплываю в место, где нет времени: нет боли, нет страха. Есть только глубокий и бесконечный покой. Отпуская последнюю мысль, я погружаюсь в сон, который, надеюсь, не будет вечным.

Воспоминание

На следующее утро после тяжелого разговора с Мией, Алекс Кингсли появляется в моём офисе без предупреждения заранее и с особой заявкой: с просьбой войти через черный вход. Словно он какой-то двойной агент, и ему есть что скрывать от тех, кто может за ним следить. Я согласился на диалог, поскольку мне всё равно необходимо выяснить, почему он без конца встречался с Мией. В том, что она никогда не сдала бы и не украла у меня какую-либо информацию, я уверен. Мия не поступила бы так даже под дулом пистолета. Она может быть бесконечно сумасшедшей, истеричной, взбалмошной. Она может крушить мою машину, проклинать меня, ненавидеть, наказывать молчанием, желанием поскорее развестись, но в одном я уверен точно – она никогда меня не предаст.

Я смотрю на него через стеклянную стену переговорной и думаю: вот оно, вот тот момент, который я ждал и которого опасался одновременно, потому что Алекс Кингсли не приходит просто так.

Я давно догадывался.

Не обо всем. Не о конкретных договорённостях с Кайсом, но достаточно, чтобы понять: этот человек умный, осторожный, и работает против меня не из личной ненависти, а из холодного расчёта. Из той же логики которой руководствуюсь я сам когда выбираю союзников и врагов. Это делало его опасным. Но это же делало его потенциально полезным, потому что человек который действует из расчёта, а не из эмоций, может передумать, может пересчитать, может однажды прийти к выводу что ставки изменились и старый союз невыгоден.

Мне нужно было чтобы он пришёл сам.

Не потому что я не мог надавить, не потому что у меня не было рычагов – рычаги были, всегда есть, это вопрос времени и желания, а