Эндорфин - Лана Мейер

Кайс резко и истерично смеется, его рука сжимает мою шею сильнее, так что я задыхаюсь, а пистолет давит на висок.

– Договориться?! О чём тут договариваться?! Вы думаете, я идиот?! Я знаю, что меня ждёт! Двадцать лет тюрьмы! Может, больше! Вы думаете, я позволю вам посадить меня?!

– Тогда что вы предлагаете? – спрашивает командир и делает маленький шаг вперёд, почти незаметный.

– Вертолёт, – говорит Кайс быстро и я чувствую, как его сердце бьётся у меня за спиной, быстро, панически. – Вертолёт на крышу. За час. Я улетаю. С ней. Когда буду в безопасности, отпущу её. Даю слово.

Он врёт.

Не отпустит.

Никогда не отпустит.

Убьёт меня, как только окажется в безопасности.

Или раньше.

Командир молчит секунду, потом говорит в рацию что-то, что я не слышу, и оборачивается к Кайсу:

– Хорошо. Вертолёт будет через двадцать минут. Но сначала отпустите заложницу. Покажите добрую волю.

– Нет, – отрицает Кайс, а его голос становится жёстче. – Она остаётся со мной. До тех пор, пока я не окажусь в воздухе. Это не обсуждается.

И в этот момент один из бойцов спецназа делает шаг вперёд: высокий, широкоплечий. В чёрной форме и маске, которая скрывает всё лицо. Что-то в его движении, в том, как он держит плечи, как наклоняет голову, есть что-то знакомое до боли знакомое, заставляющее моё сердце сжаться. Я смотрю на него, и не понимаю, почему смотрю именно на него, из всех бойцов в этой комнате. Не могу отвести взгляд, пока его руки медленно поднимаются к голове, а пальцы цепляются за край маски. Он медленно стягивает её, и наконец, я вижу лицо и мир останавливается.

Дэймос.

Просто это слово. Просто его имя. Просто его лицо, которое я видела мёртвым, бледным, неподвижным, с синеватыми губами. Он смотрит на Кайса холодно и яростно, его скулы сжаты, дыхание ровное. Это он, это действительно он – живой, стоит передо мной в чёрной форме спецназа. Я не могу дышать, не могу двигаться, не могу думать.

Слёзы текут по лицу раньше, чем я понимаю, что плачу: горячие, неудержимые. Я не вытираю их, потому что не могу поднять руки, не могу сделать ничего, кроме как стоять и смотреть на него, и думать: он жив, он жив, он жив. И это единственная мысль, которая помещается в моей голове, вытесняет всё остальное.

Он жив.

Жив.

Антидот сработал.

Пистолет Кайса всё ещё прижат к моему виску, его рука всё ещё сжимает мою шею. Я должна бояться, должна паниковать, должна думать о том, как вырваться, как выжить, но не могу думать ни о чём, кроме Дэймоса, что стоит в нескольких метрах от меня и смотрит на Кайса с таким холодным и абсолютным спокойствием, как смотрит человек, который знает, что выиграл. Слёзы текут и текут по моему лицу, и я слышу собственное судорожное дыхание. Кайс за моей спиной шепчет что-то, но я не слышу слов, потому что вижу только его, только Дэймоса. Только это лицо, которое я думала, что потеряла навсегда. Губы шевелятся беззвучно, произносят его имя снова и снова. Как молитву, как заклинание, как единственное слово, которое имеет значение:

Дэймос.

Дэймос.

Дэймос.

Он чувствует мой взгляд, я знаю это, потому что в какую-то секунду, на долю секунды, он отрывает взгляд от Кайса и смотрит на меня. В его глазах мелькает что-то тёплое, живое. То, что я видела в ночи, когда он думал, что я сплю, когда смотрел на меня так, как будто я была самым важным, что есть в его мире. И этот взгляд длится секунду, может, меньше, потому что он тут же возвращается к Кайсу, снова становится твёрдым и холодным, но этой секунды мне достаточно. Этой секунды хватает, чтобы понять: он здесь, он настоящий, он выжил, и он пришёл за мной.

– Отпусти её, Кайс.

И я плачу ещё сильнее. Хочу закричать, хочу броситься к нему, хочу обнять его так крепко, чтобы никогда больше не отпускать. Но пистолет у моего виска не даёт двигаться.

Кайс замирает и рука его на моей шее дрожит, а пистолет дёргается на виске. Он шепчет, не веря:

– Нет. Это невозможно. Ты же мертв…

– Я использовал антидот, Кайс. Шесть часов клинической смерти, а потом сладкое пробуждение. Ты думал, что выиграл. Но ты проиграл.

Кайс бледнеет и я чувствую, как его тело напрягается за моей спиной, как дыхание учащается.

– Ты мёртв! Я видел! Весь мир видел! Ты упал на сцене! Сердце остановилось!

– И запустилось снова, – спокойно отвечает Дэймос, объясняя ему, словно младенцу в истерике. – Пока ты праздновал мою смерть, мои люди спасли Мишу. Заморозили твои счета. Собрали доказательства против тебя. На данный момент, ты уже потерял все: деньги, власть, ребёнка, свободу. Отпусти Мию. Сейчас. И, может быть, ты проживёшь достаточно долго, чтобы увидеть суд.

Кайс смеётся, и смех выходит сломанным, безумным:

– Ты думаешь, я боюсь тюрьмы?! Я боюсь потерять её! – он сжимает мою шею ещё сильнее, и я задыхаюсь, хватаю его руку, пытаюсь оттолкнуть, но он сильнее. – Она моя! Всегда была моей! И если я не могу иметь её, то никто не сможет!

И пистолет двигается от моего виска вниз, переходит к груди, прижимается к рёбрам. Я понимаю: он сейчас нажмёт на курок, сейчас убьёт меня. Дэймос увидит это, и ничего не сможет сделать, а наш ребёнок умрёт вместе со мной, и Миша останется один, и всё, что мы прошли, всё это было зря.

Нет.

Не так.

Не сейчас.

Делаю единственное, что могу: резко опускаю голову вниз, всем весом, и одновременно толкаю локтём назад, в живот Кайса. Он не ожидает моей смелости. Его хватка на моей шее ослабевает на секунду, и я вырываюсь, падаю вперёд, на пол, и слышу грохот выстрелов: один, два, три, четыре, пять, сливаются в единый звук. Закрываю голову руками и лежу на холодном бетонном полу. Не знаю, кто стрелял, кто в кого попал, жива ли я, ранена ли, слышу только звон в ушах и своё дыхание.

Потом руки поднимают меня, осторожно и бережно, я открываю глаза и вижу Дэймоса. Он сидит на коленях рядом со мной. Его лицо бледное, испуганное, а руки дрожат, когда он ощупывает меня, словно проверяет, не ранена ли.

– Ты в порядке? Мия, ты ранена? Скажи мне.

– Я… я не знаю, – выдыхаю я, и смотрю на себя. – Кажется, нет. Я не ранена.

Дэймос обнимает меня крепко, так крепко, что больно дышать.