Уроки любви - Катерина Пелевина

зима. Воздух колючий, морозный, с первых же шагов чувствуется, как он обжигает лёгкие. Земля под ногами твёрдая, местами уже припорошена снегом, а деревья стоят голые, покрытые инеем. Небо низкое, серое, будто давит на плечи.

Машина тормозит у небольшого одноэтажного дома на окраине города. Вокруг – типичный якутский пейзаж: заснеженные просторы, редкие деревья, покрытые ледяной коркой, и тишина, которую нарушает только скрип снега под ногами. Всё вокруг кажется таким… обычным. Не таким, каким я представляла место, где живёт мой отец. Аккуратный дворик, клумбы, сейчас, конечно, пустые, но видно, что за ними ухаживали, велосипед у крыльца. Будто картинка из чужого, забытого детства.

Я сижу, не решаясь выйти. Руки дрожат, в горле ком. Кирилл кладёт ладонь на моё колено:

– Если ты не хочешь… Если передумала…

– Нет… Я должна с ним увидеться…

– Хорошо… Тогда идём?

Киваю, делаю глубокий вдох и открываю дверь. Мороз тут же кусает за влажные щёки, заставляет ёжиться. Но я иду вперёд по скрипучему снегу, к крыльцу, к двери, к человеку, которого я почти не помню.

Мы поднимаемся по ступенькам. Кирилл идёт следом… Я нажимаю на звонок и слышу шаги за дверью.

Несколько секунд и…

Отец стоит передо мной. Тёмные волосы, морщинки у глаз, взгляд растерянный, потом даже потрясённый. Он бледнеет, увидев меня…

– Ася? – шепчет он. – Дочка… Господи, это ты…

И в этот момент что‑то внутри меня ломается. Все эти годы мама говорила мне, что он и не искал меня. Что не хотел видеть. Но я по его реакции понимаю, что он очень рад, что я здесь.

– Да, папа, – отвечаю, и голос дрожит. – Это я…

Он делает шаг вперёд, будто боится, что я исчезну. Потом резко притягивает к себе, обнимает так крепко, что почти больно. Пахнет по-другому… Я будто бы запомнила. А сейчас не могу ассоциировать… Но голос… Это его голос. Его я точно слышала ночами снова и снова, когда плакала…

– Девочка моя… – шепчет хрипло. – Господи, девочка моя… Я так скучал. Так долго ждал…

Я чувствую, как слёзы катятся по щекам, смешиваясь с холодным воздухом. Обнимаю его в ответ, прижимаюсь к плечу… Такому твёрдому, надёжному. Прямо как у моего Кирилла… И вдруг понимаю, что я простила. Давно. Просто не знала этого.

– Прости, – выдыхаю. – Прости, что так долго не приезжала…

– Это мне нужно просить прощения, – он отстраняется, смотрит на меня, гладит по щеке. – За всё. За то, что не был рядом, когда нужно было. За то, что позволил всему так сложиться…

Кирилл деликатно стоит в стороне, но я чувствую его поддержку. Отец замечает его, переводит взгляд:

– А это…?

– Мой любимый человек, – отвечаю твёрдо, беру Кирилла за руку. – Кирилл. Он со мной.

Отец смотрит на него внимательно, потом кивает:

– Рад познакомиться. Заходите…

Мы проходим в дом. Уютная гостиная, фотографии на стенах – старые, ещё с моего детства. Я замираю у одной: мне лет пять, я сижу у отца на плечах, смеюсь. Не помню этого момента, но вижу, что он был счастлив тогда. Я и не думала, что он их хранит…

– Чай? Кофе? – суетливо предлагает отец.

– Чай, пожалуйста, – улыбаюсь я.

Пока он ходит на кухню, мы с Кириллом переглядываемся. Он незаметно сжимает мою руку, подмигивает, мол, всё хорошо. И правда, становится легче.

Отец возвращается с подносом, ставит чашки на стол. Руки у него чуть дрожат.

– Работаю на вахте, – рассказывает. – На месторождении, километрах в двухстах отсюда. Три недели там, две здесь. Тяжёло, конечно, но платят нормально, да и работа привычная – я же инженер по буровым установкам. Раньше в других регионах ездил, а теперь поближе к дому получилось. Думал, может, хоть так смогу быть ближе… хоть иногда.

Мама никогда не рассказывала, чем он занимается, просто говорила, что он нас бросил. А он, получается, пытался как‑то обеспечить нас, пусть и так, издалека.

– Ты… всё это время работал вахтой? – переспрашиваю тихо. – Даже когда я была маленькой?

– Да. – Он опускает глаза. – Писал тебе письма, отправлял открытки… Наверное, мама их не показывала. Но я надеялся, что однажды ты захочешь со мной поговорить. Что поймёшь…

В горле встаёт ком. Столько лет обиды из‑за недопонимания, столько боли, а всё могло быть иначе.

– Я не знала, – шепчу. – Мама говорила, что ты нас забыл. Что ты не хочешь нас видеть…

– Никогда, – он резко поднимает голову. – Никогда такого не было. Вы с мамой – самое дорогое, что у меня было. Просто… не всё получалось. И у нас с ней были непонятки…

Я уж молчу про то, что мама говорила, что он алкоголик… Но я вообще этого по нему не вижу. Он трезвый, от него не пахнет. И в доме чисто, убрано, а он даже не знал, что мы приедем…

– Я боялся, что ты не примешь меня… Твоя мама сказала, что вам будет лучше с ним… Что ты уже называешь Николая папой…

Вот тут меня прорывает.

– Такого никогда в моей жизни не было. Она просто врала… Нам обоим. Потому что сама хотела облегчить свою жизнь… Я помнила о тебе. Всегда… Я помнила, как ты купил мне первое моё платье, и я танцевала в нём…

У отца слезятся глаза.

– Я тоже это помню… У меня даже фото осталось…

Кирилл мягко кладёт руку на моё плечо. Я беру себя в руки.

– Расскажи подробнее про работу, – прошу я, шмыгнув носом. – Про вахту, про месторождение.

Отец оживляется. Начинает рассказывать – про суровые условия, про команду, про то, как важно быть внимательным и собранным. В его глазах загорается знакомый огонёк – тот самый, который я, оказывается, помню из детства, когда он объяснял мне, как устроена машинка или почему звёзды светят по‑разному.

– А зимой там вообще красота, – улыбается он. – Северное сияние над снегами, будто волшебство. Жаль, ты не видела.

– Может, как‑нибудь съездим? – неожиданно для самой себя говорю я. – Вместе?

Его лицо ещё сильнее обивает.

– Правда? Ты бы хотела?

– Да. И Кирилл тоже поедет. Правда, Кир?

– Конечно, – кивает Морозов. На удивление он сейчас совсем спокоен. Не насторожен и не суров как обычно. Будто чувствует,