Обманный бросок - Лиз Томфорд

и расплываюсь в неудержимой понимающей улыбке. Она пришла сюда не из-за гребаной кепки, которую я намеренно оставил на стадионе. Она пришла, потому что хотела этого!

У меня возникает искушение устроить ей разнос, или затащить внутрь и запереть дверь. Похитить собственную жену и никогда ее не отпускать.

Я выбираю первое.

– Ты решила, что в полночь мне может понадобиться кепка?

Она мнется. Ее не слишком гладкое вранье уже вскрылось, когда внимательный взгляд скользнул по моей обнаженной груди.

– Да.

– И ты не подумала, что могла бы подождать и отдать ее утром, в самолете?

– У тебя сегодня, эм… не слишком удачная прическа. Я подумала, что ты не захочешь выходить на улицу без бейсболки.

– У меня никогда не бывает проблем с прической, детка!

Она протягивает мне кепку, но не уходит: ее ноги так и прикованы к коврику у моей двери.

Да, Кеннеди нервничает и чувствует себя неуютно. Возможно, она впервые сделала шаг кому-то навстречу, но после трех лет ухаживаний за этой девушкой я собираюсь насладиться ночью, когда она, наконец, пришла ко мне сама.

– Кен, как ты узнала мой адрес?

Она отводит взгляд.

– Спросила у Миллер.

– Чтобы вернуть мою кепку.

– Чтобы вернуть твою кепку.

– И это единственная причина, по которой ты здесь?

Ее глаза снова встречаются с моими, она изображает уверенность.

– Да. Рада, что смогла отдать ее тебе.

– И нет абсолютно никакой другой причины, по которой ты пришла? Тебе нужна помощь? Это очередная игра, в которую ты хочешь поиграть сегодня?

Она сглатывает, смотрит в сторону лифта, но не двигается.

– Мне пора.

– Тогда почему ты не уходишь?

Возражение застревает у нее в горле, а карие глаза умоляют меня облегчить ей задачу.

Но я не могу. Я хочу, чтобы она сама потрудилась над этим. Мне нужно, чтобы Кеннеди попробовала на вкус те годы пыток, которые я пережил, желая ее – женщину, которой не мог обладать.

Разница в том, что она может меня заполучить. Черт побери, она может заполучить меня целиком и полностью! Ей нужно только попросить.

Проходит слишком много секунд, но ни один из нас не признается, чего мы на самом деле хотим, и Кеннеди направляется к лифту.

– Спокойной ночи. – Она идет быстрым шагом, отчаянно удаляясь от меня. Еще немного, и она сбежит. – Увидимся в аэропорту.

– Кенни, – окликаю я, выходя в коридор, чтобы ее остановить. – Кто-нибудь когда-нибудь готовил для тебя?

Это выход, потому что я влюбленный идиот, который не может спокойно смотреть, как она уходит. Я могу говорить о серьезной игре, но, когда доходит до дела, она всегда одержит верх.

Кеннеди замедляет шаг, оборачивается, чтобы взглянуть на меня через плечо, и отрицательно качает головой.

– Кажется, это то, что должно быть в списке первых шагов, верно? Наверное, ты захочешь испытать такое хоть раз, прежде чем погрузиться в мир свиданий.

– Думаю, мы могли бы попробовать. На самом деле я не планировала оставаться. Просто зашла отдать тебе кепку.

Я издаю смешок.

– Меня поражает это сочетание хорошенькой внешности и плохой лжи.

На ее лице расцветает улыбка.

Я киваю в сторону открытой двери.

– Заходи, док.

– Когда мы сможем поговорить о надписях?

Кеннеди сидит на моем диване. Обувь, куртка и кепка сброшены. Ноги скрещены. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок, над которым она явно долго трудилась, потому что уже трижды его поправляла. Ее тарелка со спагетти наполовину опустела, и я бы хотел, чтобы Кенни ела помедленнее. Я хочу еще немного полюбоваться на то, как уютно она устроилась на моем диване.

– Я собирался сделать вид, что их не существует, так что ешь свои макароны, как пай-девочка, и перестань рассматривать мою квартиру.

Кеннеди разражается смехом.

– Как можно игнорировать надпись «Живи, смейся, люби»[26] на двери своей спальни или тот факт, что в прихожей лежит коврик «Да здравствует бардак»? – Она запрокидывает голову и заразительно хохочет, обнажая изящную шею. – У тебя на кухне висит плакат с бокалом красного вина, на котором написано: «Мое сердце за мерло».

Я не был в восторге, когда ребята выбирали декор для моей квартиры, но теперь благодарен им за то, что они выбрали самые дурацкие плакаты из возможных, потому что редко вижу, чтобы эта женщина так смеялась.

– Исайя, – смеется она, – я и не думала, что ты коллекционируешь произведения искусства! Так вот как ты тратишь миллионы, которые зарабатываешь каждый год?

Усаживаясь напротив нее с тарелкой спагетти в одной руке и вилкой в другой, я не могу сдержать улыбку.

– В этом году я проиграл в нашей лиге фэнтези-футбола [27], и каждый из ребят выбрал украшение, которое провисит в моей квартире в течение года.

– Боже, это гениально! И сколько же женщин тебе удалось после этого привлечь?

А?

– Ни одной.

Она игриво закатывает глаза:

– Конечно, ни одной.

Единственная женщина, которая была в этой квартире с прошлого лета, в данный момент сидит на диване.

– Как тебе спагетти? – спрашиваю я.

– Очень вкусно. – Она накручивает на вилку еще, болтая с набитым ртом совсем не в своем стиле. – Думаю, я не отказалась бы от второй порции.

– Я довольно никудышный кулинар, но в моем арсенале есть три отличных рецепта, и это – один из них.

– Ты собираешься как-нибудь приготовить мне оставшиеся два блюда?

– Уверен, ты сможешь меня уговорить. Но спагетти – мой фаворит. Мама учила меня готовить соус, когда я был маленьким.

Кеннеди медленно жует, наблюдая за мной.

– Это ей удалось.

– Она была отличным учителем.

– И она замечательно воспитала тебя.

Черт побери!

Я справляюсь с язвительной, застенчивой и даже с подвыпившей Кеннеди, но с милой и честной? Мне конец.

Я сижу к ней лицом, согнув ноги, чтобы не занимать слишком много места. Кеннеди вытягивает свои и просовывает их между моими. Диван недостаточно длинный для моего высокого роста, но я счастлив, что сейчас делю его с Кенни: мы сидим лицом к лицу за полуночным ужином.

Она нежно произносит:

– Если ты когда-нибудь захочешь мне о ней рассказать, я буду рада.

Простая просьба. Если я захочу, то могу. Никаких ожиданий. Никаких требований рассказать больше.

Я проглатываю все нежелательные эмоции, которые, кажется, застряли в моем горле.

– На самом деле я не люблю о ней говорить.

Потому что нет такого мира, в котором я мог бы притвориться, что я уже не тот тринадцатилетний мальчик с разбитым сердцем, который ждет возвращения мамы домой, и я не знаю, как сохранить маску беззаботности, когда она речь