Опалённая жизнь - Мари Милас

class="p1">Я любил ее в двадцать один, когда умерла мама, а она испекла кексы с черникой,

потому что это, по ее словам, избавляет от боли хотя бы на два укуса.

Я любил ее в ее восемнадцать с влюбленным взглядом, направленным на моего друга.

Я любил ее в двадцать четыре, когда умер отец и мой мир рухнул, а она обняла

меня так крепко, что невозможно было дышать.

Я любил ее в двадцать пять и в ее двадцатилетие, на которое подарил

лимитированное издание ее любимой книги.

Я любил ее, когда первым увидел ее ребенка.

Я не помню дня, когда не любил ее.

— С днем рождения, Лолс, — шепчу я в волосы, пахнущие клубникой и сладостью

детской присыпки. — Тебе уже двадцать четыре.

Я люблю ее в ее двадцать четыре, когда она все еще понятия не имеет о моих

чувствах.

Наши объятия крепчают с каждой секундой, пока мои руки отказываются покидать

плечи Лолы, а ее холодные ладони — мою талию.

— Спасибо, что пришел, — говорит она тихо.

Как будто я хоть раз пропустил ее день рождения. Хотя нет, один раз все же не

смог прийти, потому что был прикован к больничной койке.

Между нами разливается тепло, и на мгновение я думаю, что это мое дурацкое

сердце наконец-то разрывается к чертовой матери. Но нет, тепло разливается в буквальном

смысле.

Лола ахает и резко отстраняется. Ее щеки покрываются нежно-розовым румянцем,

соответствующим оттенку ее волос. Я опускаю взгляд и вижу на своей футболке небольшое мокрое

пятно размером… с ее левую грудь.

— О боже, прости, — она проводит рукой по лицу, на котором отражаются следы

недосыпа. — У Лео получился большой перерыв между кормлениями, и мои сиськи просто сходят с

ума.

Я чувствую себя последним подонком, но ничего не могу поделать с тем, что мой

член реагирует на то, чтоее сиськи сходят с ума. Добавьте к этому

мокрое пятно на ее цветастом платье, которое подчеркивает сосок, и я, черт возьми, мертв.

— Все сходят с ума при виде меня, Лолс, — улыбка растягивает мои губы. — Это

нормально.

Она шлепает мне по плечу.

— Нет, не нормально, мы продолжаем попадать в эти странные ситуации, — стонет

она. — Как будто нам мало того, что ты буквально достал из меня ребенка, поэтому нужно

добавить еще и грудное молоко на твой дурацкий пресс.

— Тут я поспорю, — я толкаю ее плечом, когда мы идем по коридору в гостиную. —

Мой пресс идеальный.

Она щипает меня за бок.

— Когда ты успел стать таким самодовольным?

— Я таким родился.

Она фыркает и убегает на второй этаж, чтобы, видимо, переодеться и справиться со

своей грудью. Мой мозг заполняют образы того, как она сжимает ее в своих изящных пальцах, и

я чуть не стону. Посмотрев в потолок и взяв себя в руки, вхожу в гостиную, уже заполненную

людьми, которых я знаю всю свою жизнь.

— Дорогой, что с твоей футболкой? — спрашивает Элла Саммерс, ставшая мне второй

мамой после того, как я остался без семьи. — Сколько раз я говорила, что не стоит ничего

есть, когда ты уже одет? У вас, мужчин, проблемы с меткостью.

— О, Элла, — ухмыляется ее муж Рид, — у меня нет никаких трудностей с меткость.

Он обводит рукой своих детей, которые разражаются стонами и рвотными позывами.

— Рид! — ахает Элла.

Я целую ее в щеку, а потом обнимаю Рида. Эти двое могут быть очень, очень странными, но то, как они любят своих детей и меня, сводит все их причуды

на нет.

— Когда-нибудь настанет день, когда моя семья станет нормальной, — заключает

Марк, откидываясь на спинку дивана.

— Верь в это, — ухмыляется мой лучший друг Томас, поглаживая бедро своей жены

Джеммы, уютно расположившейся у него на коленях.

Эта гостиная слишком мала для всех людей, собравшихся в ней, но мне все же

удается найти одинокий табурет рядом с родителями Лолы.

— Где наша девочка? — спрашивает ее отец, Джеймс Эванс. Он единственный, кто

одет в костюм-тройку. Обычно он надевает его на официальные мероприятия, потому что

должность мэра Флэйминга требует этого. Но, думаю, день рождения дочери тоже входит в число

самых главных торжеств в жизни отца.

— Она… — я опускаю взгляд на пятно грудного молока на своей футболке. — Пошла к

Лео.

— Этот товарищ спит уже три часа, — кивает ее мама, Руби. — Пора вставать, иначе

ночью он опять устроит ей ад.

Как раз в этот момент в широком дверном проеме появляется «наша девочка» в новом

платье с васильковым принтом. Одной рукой она держит Лео, уютно устроившегося на бедре и

склонившего голову на ее плечо.

Боже, она прекрасна.

У меня, как и всегда, пересыхает во рту, когда я отмечаю изящные ключицы и шею с

бледными веснушками, все еще сохранившими тепло ушедшего лета. Стройные ноги с тремя шрамами

на колене, оставшимися после того, как в одиннадцать лет она упала с лошади. Васильковый

цвет платья подчеркивает ее ярко-зеленые глаза, превращая эту девушку в богиню лета.

Лео сонно моргает и тянется своей пухлой ручкой к ее декольте. Лола успевает

перехватить его ладошку до того, как он сожмет грудь.

— Ты только что поел, мистер. Имей совесть.

— Он истинный мужчина, милая, — говорит Руби, делая глоток шампанского.

— Согласна, — кивает Делайла, мама Нила. — Алан до сих пор не имеет совести.

Раздается новая череда ругательств от детей, которые давно не дети, и ворчание

Нила:

— Вы можете хоть раз быть не такими неловкими?

— Что естественно, то не безобразно, сынок, — отец похлопывает его по плечу.

Лола опускает Лео на детский игровой коврик посреди гостиной, где Лили играет со

своей дочерью Джулией. У них парный наряд, состоящий из розовых платьев.

Джулии уже больше года, поэтому неуверенными шагами она ковыляет к Лео и

вцепляется в его светлые вьющиеся волосы.

Мы все шипим, представляя, как это неприятно.

— Джулия Саммерс! — Марк строго, но с нежностью смотрит на дочь. — Ты не можешь

постоянно таскать его за волосы.

Лили хихикает и пытается освободить из мертвой хватки Джулии волосы Лео,

который, к счастью, сохраняет спокойствие лабрадора.

— Она просто всегда берет дело в свои руки.

— Вся в мать, — хмыкает Марк.

Лола опускается на пол рядом с детским ковром, и ее спина оказывается прямо

передо мной. Я ощущаю аромат ее духов, вызывающий мурашки по всему телу. Мягкий изгиб

лопаток манит меня провести по ним кончиками пальцев, но, как и всегда, я сжимаю руку в

кулак и отвожу взгляд.

К черту мою жизнь.

— Боже, почему я родилась в