Опалённая жизнь - Мари Милас

Гарри открывает заднюю дверь, ставит меня

на ноги и крепко держит за руку.

— Сможешь постоять пару минут? — его глаза смотрят на меня так уверенно, что я

могу лишь кивнуть, хотя ноги совсем ватные. — Тебе нельзя садиться после того, как отошли

воды.

Я снова киваю и проглатываю комок в горле, пока слезы стекают по моим щекам.

Гарри двигается к багажнику, но мои ледяные пальцы обвиваются вокруг его

татуированного запястья со шрамами от ожогов.

— Я не могу потерять его, Гарри, — мой голос ломается, и я дрожу всем телом. —

Пожалуйста, не позволь мне потерять его.

Слезы струятся по щекам от острого, как кинжал, страха, пронзающего сердце. Мое

сердце, полное любви к ребенку, от которого избавилась бы любая здравомыслящая женщина.

Но я люблю жизнь, и я не здравомыслящая, раз не смогла. Этот ребенок — мой шанс

на жизнь, полную красок и смеха. На жизнь, где у меня будет цель, а не только мечты.

Гарри обхватывает мои щеки огрубевшими горячими ладонями, и, боже… в его глазах

нет ни грамма паники.

— Я клянусь своей жизнью, что ты не потеряешь его.

И я верю ему так, как никому не верила за всю свою жизнь.

Гарри достает из багажника аптечку и необходимые вещи: плед, пару полотенец и

бутылку чистой воды. Его движения отточенные, почти автоматические.

— Лола, смотри на меня, — он снова ловит мой взгляд, когда аккуратно усаживает

на сиденье. — Схватки через сколько?

— Я… — пытаюсь вспомнить цифры, но боль смывает их, как вода мел. — Часто. Очень

часто.

Он кивает. Одним движением достает из нагрудного кармана рацию и зажимает

кнопку.

— Диспетчер, это Гаррисон Эшфорд. Преждевременные роды. Женщина, двадцать три

года. Срок — тридцать семь недель, укороченная шейка матки, резус-конфликт и низкое

предлежание плода. Мы на старой дороге у мельницы. Нужна бригада. Срочно.

Он отпускает кнопку и возвращается ко мне так, будто мира вокруг больше не

существует. Полагаю, мне нужно поблагодарить бога, что Гарри сегодня должен был заступить на

смену.

— Помощь в пути, — говорит он без ноты дрожи в голосе, пока я пытаюсь осознать,

что этот мужчина только что наизусть пересказал все мои беременные штучки. — Но ребенок,

похоже, решил не ждать.

Как будто в подтверждение его слов меня пронзает такая боль, что я громко кричу,

не сдерживаясь и не думая о приличиях. Гарри тут же склоняется надо мной и обхватывает мои

плечи.

— Дыши. Вот так. Со мной. — он дышит медленно и глубоко, и я цепляюсь за этот

ритм, как за спасательный круг. — Ты делаешь все правильно. Ты сильная. Слышишь?

Я хочу сказать, что не сильная. Что мне страшно. Что я не так представляла этот

момент. И я совсем не хочу, чтобы он принимал мои роды, потому что… ну, потому что!

Но тело решает за меня снова и снова закручивая живот в тугой канат адской боли.

Я теряюсь во времени, но стараюсь сконцентрироваться на размеренном счете, который Гарри

шепчет мне на ухо. Мы переживаем около десяти схваток подряд. И я понимаю, что…

— Гарри… — выдыхаю я. — Я рожаю!

Лицо Гарри меняется. И снова это не страх, а сосредоточенность. Он опускается

ниже, быстро, но осторожно. Сняв с меня обувь и новые джинсы для беременных, которые я

купила только вчера, он раздвигает мои ноги и смотрит на меня.

— Хорошо. Лола, сейчас будет потуга. Когда скажу — тужься. Не раньше. Смотри на

меня.

Я киваю, слезы катятся по щекам и тут же теряются в мокрых прядях волос. Пока я

пытаюсь осознать, что мужчина, которого я знаю с детства, собирается посмотреть мне между

ног и достать моего ребенка, Гарри снимает с себя куртку с футболкой и обрабатывает

антисептиком руки по локоть.

Вау… это… либо я умерла и попала в рай, либо у Гарри охрененный пресс, как у

моих книжных мужиков. А эти татуировки, украшающие грудь и руки? Матерь божья, проанализирую

это, когда рожу.

— Сейчас. Давай.

Я кричу. Мир сужается до боли, дыхания и его голоса. Я тужусь, как будто от

этого зависит вся вселенная. Наверное, так и есть.

— Отлично. Еще раз. Ты справляешься.

Я всхлипываю и сжимаю в ладони его руку, упирающуюся в сиденье рядом с моим

бедром.

— Это так странно, — бормочу в истерике, когда потуга отступает на мгновение.

— Да, — в его голосе вдруг появляется что-то мягкое и теплое. — Не так я себе

представлял… — он прочищает голос. — Не важно. Продолжай, Лолс.

Еще одна потуга, и вдруг все становится… иначе. Боль не исчезает, но отступает,

словно уступает место чему-то большему.

— Хорошая девочка, — воркует он ласковым тоном, снимая тяжелый страх с моих

плеч. — Еще чуть-чуть, Лола. Последний раз. Давай.

Я собираю в себе все — злость, одиночество, целый год страха и огромную любовь к

моему сыну — и толкаю куда-то вперед.

И потом раздается крик.

Громкий. Настоящий. И живой.

Я задыхаюсь, не сразу понимая, что это не я.

— Он… — голос Гарри дрожит. Впервые в нем слышится что-то неуверенное и оченьхрупкое. — Он родился.

Он осторожно поднимает маленькое, скользкое, теплое существо и кладет мне на

грудь. Мой сын.

Только мой.

Я смотрю на него — сморщенного, красного, орущего на весь этот чертов снежный

апрель — и вдруг чувствую, как что-то внутри меня окончательно встает на место.

— Привет, — шепчу я, прижимая его к себе. Мои слезы касаются его бархатных щек.

— Я очень тебя ждала. Ты все-таки не послушал тетю Мию.

Он замолкает. Его пальчики сжимаются, цепляясь за мою кожу. Малыш такой теплый,

несмотря на холод вокруг. Он такой… светлый, сияющий, как капля росы в утреннем весеннем

солнце.

Гарри нависает рядом, весь в крови, покрывающей его кожу с мурашками, и смотрит

на нас так, будто видит чудо.

— Ты справилась, — говорит он тихо. — Вы оба.

Вдалеке наконец раздаются сирены, а я поднимаю взгляд на человека, который

первым взял моего сына на руки.

— Эйприл. Лео Эйприл Эванс.

Ведь нужно придерживаться пожарного календаря.

Глава 1. Гарри

Ноябрь

Я любил ее.

Я любил ее, когда мне было пять, а она только родилась. Это кажется немыслимым,

но мое детское сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда я впервые увидел ее.

Я любил ее, когда мне исполнилось пятнадцать, а ей всего десять. Любовь тогда не

имела плотских очертаний, а представляла собой нить, которая тянулась от моей души к ее.

Я любил ее в двадцать, когда в пятнадцать лет ее впервые поцеловал одноклассник.