И навсегда - Кейт Бирн

под гул аплодисментов и радостный шум толпы, я спускаюсь по ступенькам и выхожу со стадиона.

Шарлотта замирает в дверях спальни.

— Ну же, милая, — тихо говорю я, протягивая к ней руку с края кровати. — Пойдём поговорим.

С того самого момента, как девочки вернулись к машине после встречи с Тимом, весь вечер ощущалась едва уловимая напряжённость. Ужин, игры в фей и купание Вайноны — ничто не развеяло немой вопрос в глазах Шарлотты. Её смех, её сказки на ночь не смогли скрыть того, как в уголке губ пряталась тревожная складка. На протяжении всего нашего последнего вечера в Айдахо её беспокойство не отпускало.

Она бесшумно ступает по мягкому ковру, занимающему почти всю комнату, и забирается рядом со мной на простую кровать размера кинг с дубовым каркасом. Складывает ноги по-турецки, протягивает мне монитор. Я ставлю его на тумбочку и поворачиваюсь к ней лицом. Я полон решимости пройти через этот разговор честно, без остатка. Шарлотта молчит, но я чувствую, как напряжение в её теле пульсирует почти физически. Я провожу ладонью по её колену и оставляю руку там, легко, будто сам заземляюсь этим прикосновением.

— Я думал, справлюсь, — начинаю я, вдыхая поглубже, а потом выдыхая и пожимая плечами. — И, честно говоря, я чертовски горжусь собой за то, что продержался так долго.

Шарлотта накрывает мою ладонь своей. Тёплой. Надёжной. Она сжимает её, поддерживая. Улыбается — скромно, но в этой улыбке столько гордости.

— Я уже позвонил Адаму, чтобы записаться на приём, когда мы вернёмся в Arrowroot. Мне нужно будет обсудить с ним кое-какие детали, но я хочу, чтобы ты знала: со мной всё в порядке, ладно? — Я склоняю голову, ловлю её взгляд, надеясь, что она увидит в моих глазах искренность. — Я был уверен, что ты и Вайнона — всё, что мне нужно, чтобы справиться с тревогой. Что этого будет достаточно, чтобы не дать горю захлестнуть. И во многом так и было. Я понял, что у меня всё ещё есть границы. И я вспомнил главный урок терапии: горе — не прямая линия. Оно взлетает и падает, и иногда наваливается с такой силой, что ты не успеваешь опомниться.

— Мне так жаль, — шепчет Шарлотта, и я не знаю, за что она извиняется. Я придвигаюсь ближе, обнимаю её ногами, окружая собой.

— Не извиняйся, — говорю я, поддевая пальцем её подбородок. — Я всегда буду по нему скучать. И всегда буду злиться, что его больше нет. Но я много лет учился тому, как позволить жизни Трэвиса, а не его смерти, определять мои воспоминания о нём.

— Это было так несправедливо, — голос Шарлотты срывается, и лицо её искажается от боли. Я притягиваю её к себе, прижимаю голову к плечу, позволяя ей выплакаться. — После того как он погиб, я не знала, как помочь тебе. Но я так хотела.

— Моё исцеление должно было быть моим, — шепчу я, проводя пальцами по её волосам, впуская в сердце ту самую боль, что отзывается эхом в её. — Боль от смерти Трэвиса была глубже, чем я понимал. Даже если бы я впустил тебя, были части этой раны, которые ты не смогла бы залечить.

Я откидываюсь назад, вытираю слёзы с её щёк. Она громко шмыгает носом — настолько громко, что я не сдерживаю смешок. Лёгкий поцелуй в висок. И я продолжаю:

— Всё тянулось из детства. Из моего прошлого. Из решений, которые я принимал до встречи с тобой. Я пытался лечить огнестрельные раны пластырем, замазывать их работой, привычками, притворством. А Трэвис был первым, кто начал меня сшивать заново. Его дружба — это был первый стежок. И когда он умер, всё разошлось по швам.

— Но я… — Шарлотта открывает рот, потом снова его закрывает, подбирая слова.

— Нет, родная, — мягко перебиваю я. — Ты бы не смогла.

Между нами устанавливается молчаливое понимание. Моё горе было больше, чем просто утрата лучшего друга. И никакая любовь, даже её, не могла спасти меня тогда. Она крепче обнимает меня, и я чувствую, что она принимает эту истину. Что, несмотря на боль и разлуку, именно этот путь был нужен нам, чтобы снова быть вместе — уже другими, лучшими.

Кроме Адама, никто не знает того, что я собираюсь рассказать.

— Трэвис включил меня в завещание.

— Что? — Шарлотта так удивлена, что её брови почти упираются в линию волос. Я тихо смеюсь, глядя на неё.

— Да, — говорю я, поглаживая её лоб, как бы приглаживая морщинку. — Через полгода после его смерти я получил письмо от адвоката. Там говорилось, что по завещанию Трэвиса Фроста мне положено кое-что. Я тогда был в полном раздрае: по три раза в неделю ходил к психотерапевту, только начал приходить в себя. Не выздоровел, нет, но впервые за долгое время снова начал что-то чувствовать. А тут — это письмо. Я не знал, что он вообще думал о таких вещах. Это выбило меня из колеи. Через пару дней, когда я более-менее пришёл в себя, выяснилось, что он оставил мне пятьдесят тысяч долларов.

— Ничего себе…

— Вот именно, — повторяю я её слова, устраивая нас поудобнее. Шарлотта ложится рядом, кладёт голову мне на грудь. — Благодаря этим деньгам я смог удержать дом. Платил ипотеку, пока не вернулся к работе, и смог начать строительство.

— Уайлд, это… — Она замолкает, и пальцы её начинают вырисовывать что-то у меня на груди. — Я просто не могу поверить.

— Я тоже не мог, — признаю я и прикладываю её ладонь к своему сердцу. Мне нравится чувствовать её руку там. Я улыбаюсь. — Сначала это было тяжело. Каждый раз вспоминал о нём. Но в итоге стало легче — я стал больше ценить его. Я окружил себя вами и поклялся, что однажды найду способ вернуть тебя.

Мы лежим в тишине, обнимая друг друга, позволяя чувствам наконец утихнуть. День вымывается из нас, и мы остаёмся только вдвоём, в безопасности друг у друга на груди.

Из монитора доносится треск. Потом — топот маленьких босых ножек по деревянному полу коридора. Мы с Шарлоттой приподнимаемся, когда в комнату входит Вайнона. Она прижимает к себе Михоу, а на лице у неё — ужас и расстройство.

— Мамочка, мне приснился плохой сон…

Шарлотта бросается к ней, прижимает к себе, зацеловывает в лоб, шепчет что-то ласковое. Вайнона жмётся к ней, утешаясь, находя в её объятиях покой. А я смотрю на них, и сердце моё наливается любовью. Оно уже переполнено, и всё равно растёт.

Мои девочки.