Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

видели лишь его непробиваемую спину и чувствовали исходящий от него холод. Они не знали, что творилось у него внутри.

«Она была испугана. Но не мной. Она была испугана правдой, которая прорвалась наружу вместе со слезами. Какую такую правду может хранить служанка?»

«Откуда в ней эта грусть?» — думал он, его шаги были мерными и быстрыми, будто он пытался убежать от самого себя. «Такая глубина отчаяния… и такая же глубина мужества. Она смотрела на меня не как на принца. Она смотрела на меня как на…»

Он не находил слова. Как на равного? Нет. Как на кого-то знакомого. Как на того, кого она ждала. Как на потерянную часть самого себя.

«Нет. Но его аромат может вернуть давно забытые сны».

Эти слова звенели в его ушах, вытесняя все другие звуки. Такой ответ… Это была не натасканная ученость придворной дамы. Это была мудрость, выстраданная. Мудрость, оплаченная болью. Кто она? Простая служанка? Ложь. Он видел слишком много глаз — глаза лжецов, предателей, подхалимов, жертв. Эти глаза были иными. В них была правда, от которой свело сердце.

«Я видел эти глаза… Я видел их. Но где?»

Он не просто видел эти глаза. Он помнил их. Они приходили к нему в лихорадочном бреду после ранения, они смотрели на него из густого тумана утренних снов, в которых он оставался наедине с тишиной. Они были его тайным утешением и самой мучительной загадкой. И вот они здесь, во плоти. И принадлежат никому не известной служанке. Это было невозможно. А значит, это — правда, которую он обязан раскопать.

Он лихорадочно перебирал в памяти лица — придворных, служанок, наложниц, врагов. Ничего. Это ощущение было иным, не от мира сего. Оно пришло из снов, из тех смутных видений, что посещали его в редкие моменты усталости, между долгом и одиночеством. Видение женщины с глазами, полными тоски и силы.

И сегодня это видение обрело плоть. И спросило его о времени и снах.

Он чувствовал, как что-то сдвинулось. Не во дворце, не в политике. В нем самом. В самой ткани его бытия. Судьба, которую он всегда считал предопределенной и состоящей из долга и служения, сделала первый, совершенно непредсказуемый ход. Она подбросила ему загадку, завернутую в лохмотья служанки. И эта загадка пахла цветущей сливой и горькой тоской.

Он не знал правил этой игры. Не знал ее целей. Но он чувствовал одно — игра началась. И он, всю свою жизнь бывший игроком и стратегом, внезапно оказался пешкой перед лицом чего-то бесконечно большего. И самая большая опасность заключалась в том, что ему это начало нравиться.

А пока что ему нужно было найти ответ. Кто она? Откуда она взялась? И почему ее взгляд преследовал его с той же настойчивостью, с какой он преследовал ее?

Он вошел в свои покои, и дверь закрылась за ним, отсекая внешний мир. Но образ девушки с глазами, видевшими его насквозь, остался с ним, как клеймо. Как обещание новой боли и, возможно, единственного в его жизни утешения.

Глава 21: Беда во дворце красоты

Воздух в покоях наложниц был густым и сладким, как испорченный мед. Обычная, размеренная жизнь здесь, построенная на шепотах, улыбках и скрытой ревности, была грубо нарушена. Сквозь ароматы дорогих благовоний и цветочных духов пробивалась едкая нотка страха и отчаяния.

Беда пришла к той, чье положение казалось незыблемым — к госпоже Ынхэ, «Ясной Росе», любимой наложнице Императора. Она была воплощением утонченной, хрупкой красоты, ее кожа сравнивалась с белым нефритом, а лицо было столь совершенным, что поэты слагали о нем стихи. Теперь же это самое лицо было обезображено. Щеки, лоб и шея покрылись алыми, воспаленными пятнами и мелкой, зудящей сыпью. Белила, которыми она тщетно пыталась скрыть катастрофу, лишь подчеркивали ужас, ложась неровным, комковатым слоем на поврежденную кожу.

Ари, стоявшая в толпе служанок, непроизвольно сжала ладони. Ее собственная кожа, гладкая и ухоженная благодаря ее же тайным экспериментам, вспомнила другое ощущение — жгучий стыд и песчаную шершавость высыпаний на лице в подростковом возрасте. Она помнила, как прятала лицо от одноклассников. А здесь, в этом мире, где женская судьба висела на волоске красоты, такая болезнь была равносильна смертному приговору.

— Уберите их! Все зеркала! — ее голос, обычно мелодичный, как перезвон колокольчиков, срывался на визгливый крик. Осколки дорогого бронзового зеркала устилали пол. — Я не могу! Я не могу это видеть!

Госпожа Чо, приходившаяся Ынхэ покровительницей, сидела в сторонке, и ее обычно невозмутимое лицо выражало редкое беспокойство. Падение ее фаворитки било по ее собственному влиянию. Ее тонкие пальцы теребили шелковый шнурок веера.

— Успокойся, дитя, — ее голос звучал сухо, без настоящего утешения. — Лекарь найдет причину.

Но придворный лекарь, старый Пак, лишь бессильно разводил руками. Он, человек, привыкший лечить от сглаза и «вредоносных ветров», был в ступоре.

— Это… неблагоприятное сочетание стихий в крови, — бормотал он, избегая встречаться взглядом с истеричной наложницей. — Внутренний жар, выходящий наружу. Необходимы охлаждающие компрессы и отвар из корня лотоса…

Но компрессы не помогали. Сыпь лишь расползалась, а отчаяние Ынхэ перерастало в ярость. Она обвиняла всех: служанок, лекаря, даже злых духов. Дворец гудел, как потревоженный улей. Шепотки о беде «Ясной Росы» ползли по всем уголкам, и в них слышалось не столько сочувствие, сколько злорадное любопытство.

Ари, находившаяся среди прочей прислуги, исполнявшей мелкие поручения, наблюдала за этой паникой со смешанным чувством страха и пронзительного узнавания. Она видела это отчаяние. Не здесь, не в Корее, а в своей прошлой жизни. Маленький Егор, его нежная кожа, покрытая ужасным диатезом… Он плакал по ночам от зуда, а она, Рита, перелопатив кучу информации, нашла спасение — простой крем с календулой и алоэ. Она помнила, как аккуратно, с молитвой в душе, наносила его на красные щечки сына, и как постепенно, день за днем, кожа очищалась.

Образ Егора, такого маленького и беззащитного, на мгновение затмил собой роскошные, но уродливые от страха покои. Эта память была ее самым большим сокровищем и самой острой болью. И сейчас она стала мостом между двумя мирами, между знанием матери и отчаянием наложницы.

Ее мысли были прерваны тихим, но цепким прикосновением к рукаву. Это была Чжин Хи, та самая девушка, которой Ари помогла от