Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

Я не понимаю, зачем Брэндон пытается стать лучшим игроком. Ему не нужен спорт, чтобы поступить в колледж. У него и так, судя по всему, будет с десяток предложений, включая два университета «Большой тройки»: Принстон и Йель, о которых он так мечтает. Да и в спорте он на порядок ниже Кевина. Ведь скауты[14], приходящие на игры, смотрят именно на Рэма, потому что, как бы плохо он ни учился, в баскетболе он довольно неплох. Настолько неплох, что, вероятно, сразу после школы начнет карьеру в НБА[15] или получит спортивную стипендию и поступит в колледж. Возможно, даже в приличный, если, конечно, подтянет средний балл. Я стараюсь не думать об этом – если бы у меня не было проблем со здоровьем, я бы тоже мог получить такую стипендию.

– Готовишься к прослушиванию? – интересуешься ты, опускаясь на сиденье рядом. Задумавшись, я не заметил, как ты подошла.

– Реднер, передавай! Передавай, черт тебя дери! Да что же это такое? – Тренер вскакивает, подходя ближе к площадке. Он переживает даже за тренировочные игры так сильно, что иногда я всерьез начинаю беспокоиться о его здоровье.

– С чего бы это?

– Оно разве не сегодня? – удивляешься ты.

– Да, кажется, – отвечаю я нарочито неуверенно, хотя точно знаю, что сегодня, – я отметил этот день в календаре.

Ты вопросительно поднимаешь брови.

– Я не пойду, – говорю я, опуская взгляд в книгу. Пытаюсь сосредоточиться на чтении первой попавшейся строчки: «Век расшатался – и скверней всего, что я рожден восстановить его!»[16]

– Что с вами сегодня творится? – кричит тренер. – Вы что, хотите тут до ночи сидеть? Никто не уйдет, пока я не увижу нормальной игры.

– Но ты хочешь. – Это не вопрос, а утверждение.

– С чего ты взяла? – фыркаю я в ответ, делая вид, что погружен в книгу: «Век расшатался… и… расшатался… я рожден…» Черт!

– Да брось, я же видела, как загораются твои глаза, как только Прикли заводит разговор о прослушивании.

Я пару секунд молчу, думая, что смогу игнорировать эту тему, но, не выдерживая пристального взгляда, с силой захлопываю книгу.

– Я не пойду, – выпаливаю я.

– Почему? Ты ведь этого хочешь, так иди и получи.

Качаю головой.

– Нет. Такое пристальное внимание убьет меня.

– Откуда ты знаешь? Ты даже не пробовал.

Я молчу, потому что, будь ты хоть на двести процентов права, я туда не пойду.

– Как знаешь, Арго, но все же подумай еще раз. Твой Гамлет тоже не сразу на убийство решился. – Ты впервые называешь меня по фамилии. От этого слегка коробит.

– А что ты тут делаешь? Разве вы не занимаетесь? – У девушек в это время должны быть занятия на стадионе.

– У меня освобождение, – объясняешь ты, и во взгляде тут же появляется хитрый блеск.

– И кто же тебя освободил?

– Я сама себя освободила.

– И это говоришь мне ты, ученица с максимально высоким средним баллом, которая не пропустит уроки, даже получив пулевое ранение?

– Да ладно тебе, они выбирают новых болельщиц. Я им по определению не подхожу.

Исходя из физических данных, ты вполне могла бы стать болельщицей, но я не решаюсь сказать об этом.

– Когда мы продолжим работу над проектом? – интересуюсь я, переводя тему.

– Сегодня не получится. Среда – день Молли, так что мы пойдем по магазинам, где она будет до закрытия мерить платья.

– Можно с вами?

– Шутишь? – Твои брови от удивления ползут вверх.

Я молчу. А что я могу сказать? Мне не нравятся магазины и тряпки, но мне нравишься ты и Молли. Что непонятного?

– Как хочешь, – заключаешь ты в конце концов.

– Спасибо за позволение, госпожа, – саркастически покорно благодарю я.

– Это только из-за Молли, – говоришь ты серьезно, – ты ей нравишься. Не знаю почему.

– Может, у нее просто хороший вкус? – предполагаю я, сардонически глядя на тебя.

Ты задумываешься, не пытаясь ответить на мои ироничные замечания.

– Иногда она меня пугает, – вдруг говоришь ты. – Она такая светлая, наивная…

– Ей шесть. Какой, по-твоему, она должна быть?

– С виду она обычный ребенок, но это не так, и я говорю это не потому, что она моя сестра. Она многое замечает, возможно, сама этого не осознавая. Хотя это не то, что меня пугает…

Я молча смотрю на тебя.

– Ее отношение к церкви – никогда в жизни я такого не видела. Иногда дети хорошо ведут себя на службах просто потому, что боятся наказания, или потому, что им обещают сладости или что-то еще, но Молли… Ты хоть раз замечал, как она ведет себя в церкви?

– Тихо.

– Она полностью поглощена процессом, внимает каждому слову Патрика. А ее взгляд? Как только она оказывается в церкви, в ее взгляде появляется такое благоговение, что мне становится страшно от того, что творится в это время в ее голове. Она ребенок, чистый лист, на котором можно написать все что угодно. Я боюсь, что такие, как Патрик, повлияют на нее не лучшим образом.

– Пита мы начали водить на службы с шести, то есть он во всем этом варится года четыре, но церковь терпеть не может. Да и я туда хожу больше десяти лет, и, как видишь, не слишком религиозен. Так что дело не в возрасте.

– Я не хочу, чтобы Бог был единственным, во что она верит.

– Если она действительно придет к вере, то это ее выбор. Попытавшись навязать свое мнение, только навредишь.

– Я не хочу навязывать свое мнение, только хочу понять, откуда эта вера. Я знаю, что верить неплохо, – плохо, когда вера – это единственное, что у тебя есть.

– У нее есть ты, а значит, с ней ничего не случится.

– Я ничего не значу.

Ты снова погружаешься в размышления и долго молчишь.

– Мы выйдем сегодня в три, – говоришь ты, встрепенувшись.

– Я подойду без десяти.

Ты киваешь, все еще находясь где-то в своих мыслях.

– Не переживай. Я почти не знаю Молли, но, судя по тому, что я видел, она куда сообразительнее, чем ты думаешь. Она справится, и вера ей только поможет. Знаю, ты не веришь в Бога, и поэтому я не хочу говорить, будто из-за ее отношения к церкви Бог будет к ней благосклонен. Совсем нет. Но это нужно не для него, а для нее. Иногда вера и надежда, к сожалению, единственное, что у нас остается, но пока они есть, ничто не потеряно.

Уж не знаю почему, но мой совет вызывает у тебя легкую усмешку, но глаза все равно остаются печальными.

– Не забывай мои слова, – прошу я, зная, что ты