И навсегда - Кейт Бирн

— улыбаюсь, когда она прижимает корзинку к груди, поняв, в чём дело. Я смеюсь.

— Ну, теперь я точно понял, что ты ответишь.

Шарлотта раздумывает над своей жадностью, плечи чуть-чуть расслабляются, потом она смеётся. Откидывает голову, и её чёрные, блестящие на свету локоны рассыпаются по плечам. Она качает головой, будто сама с себя смеётся, потом ставит картошку обратно между нами. Долго выдыхает и одаривает меня широкой улыбкой. Немного натянутой, но искренней по намерению.

— Вот она ты, — подтруниваю я, загребая горсть картошки и съедая за два укуса. — Готова снова крушить всех подряд.

Я облизываю губы, собирая оставшуюся соль, и стараюсь не замечать, как взгляд Шарлотты цепляется за движение моего языка. Её зрачки расширяются, почти полностью вытесняя зелень. Это не первый раз, когда она смотрит на меня так… но впервые я чувствую, что она может и правда сделать шаг.

Позади нас скрипят стулья — Шарлотта моргает, быстро оборачиваясь.

— Боже, Шери, кто бы мог подумать, что занять это место — просто гениально! — пронзительный женский голос заканчивает на визгливой ноте. — Никто не знает, куда он делся, а теперь он здесь? Наконец-то поймать того, кого невозможно было достать!

— Арья, только не вылети отсюда, пытаясь уговорить Уайлдера Маккоя на экспресс-интервью, — отвечает вторая девушка. — Ты не журналистка — я тебя обожаю, но твой блог про отпуск — это не The Times. К тому же, я два года была в листе ожидания, чтобы получить этот домик. Пожалуйста, не запорти всё.

Шарлотта замирает, и лицо её темнеет. Улыбка исчезает, брови хмурятся. Я стараюсь не двигаться, даже если хочется сбежать из амбара. Но я знаю, что любое движение только привлечёт внимание.

— Ну, блин, — вздыхает Арья. — Тогда хотя бы узнаю, правда ли он такой хороший наездник, как говорят…

Смысл намёка ясен, даже если я не вижу её лица. Шарлотта резко отодвигает стул, обходит столик и, как в былые времена, хватает меня за руку и поднимает на ноги. Лошади поблизости нет, но она спасает меня всё так же ловко. Женщины за нашей спиной моргают в шоке, а у меня на лице расползается самодовольная улыбка. Я поднимаю палец к козырьку, делая лёгкий салют.

— Леди, — мурлычу, едва сдерживая смех, когда пальцы Шарлотты крепче сжимают мою ладонь. Её раздражение скрыто за каменной маской.

— Ездит он теперь ещё лучше, — отрезает она, сбавляя шаг, чтобы её выпад наверняка долетел до цели. — Каждый раз потом сесть не могу.

Я хватаюсь за бок, чтобы не расхохотаться на весь зал, пока мы спускаемся по лестнице на первый этаж.

10

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — конец июня

Кровь кипит у меня в жилах, пока я спускаюсь по лестнице, всё ещё держа Уайлдера за руку. И хорошо, что он с идеальным чувством равновесия — при той скорости, с которой я его тащу, при разнице в росте и темпе, только годы родео и тренировки удерживают нас от того, чтобы не рухнуть вместе кубарем вниз.

Мы выходим на первый этаж, и я веду нас в сторону танцпола, хотя бас, сотрясающий воздух, совсем не помогает мне успокоиться. Я понимаю, что не имею права злиться так, как злюсь сейчас.

Уайлдер — не мой. И уже очень давно. Но это не остановило ту белую, обжигающую вспышку ревности и собственничества, которая пронзила меня за тем столиком. Стоило лишь услышать, с каким тонким намёком говорила та женщина и меня будто подожгли. В голове сразу всплыли десятки охотниц за пряжками, которые когда-то вились вокруг него. Им не было дела, кто он на самом деле. Главное, что он чертовски красив и хорош в постели. И я не позволю снова смотреть на это в стороне.

— Чарли, куда мы идём? — Уайлдер чуть отстаёт, останавливая нас у края танцующей толпы. Я разворачиваюсь, он смотрит на меня с выражением, в котором смешаны развлечение и тревога. Он аккуратно проворачивает руку, чтобы освободиться из моего захвата, и ладонью касается моего бедра. Он не тянет меня ближе, но само прикосновение — тёплое, тяжёлое — словно говорит, что он может это сделать.

— Подальше от этих пустоголовых фанаток, которые видят в тебе только задницу.

Я шагнула к нему, ближе к его теплу и запаху сухого сена, обвила руками шею и покачала бёдрами в ритм кантри-мелодии. Мы легко влились в толпу. Уайлдер не стал сопротивляться. Его рука соскользнула на поясницу, потом присоединилась вторая. Я старалась скрыть, как дыхание сбивается, как сердце срывается в галоп просто от его близости. Если он и заметил — то проявил благородство и не подал виду.

— Ну вообще-то у меня действительно отличный зад, — усмехается он.

Типичная реплика Уайлдера Маккоя. Я не сдерживаюсь и прижимаюсь лбом к его груди, смеюсь, сотрясаясь всем телом. Когда наконец хватает воздуха, поднимаю глаза и вижу ту самую, наглую, до боли знакомую ухмылку. Я замираю на месте, потому что не видела её годами. Воспоминания бледнеют по сравнению с реальностью. Он — несерьёзный, игривый, горячий, и всё это я чувствую каждой клеткой.

— Поверю тебе на слово, — отмахиваюсь я, и он кивает, позволяя моменту пройти между нами спокойно.

Мы продолжаем двигаться, слегка покачиваясь под музыку. Молчание не кажется тяжёлым. Почти не задумываясь, я провожу пальцами по коротким волосам у него на затылке. Прежней длины уже нет — не за что зацепиться. Ещё одно изменение за время разлуки. И вдруг мне становится невыносимо интересно узнать, что ещё в нём стало другим.

До этого почти всё наше общение сводилось к настоящему: ранчо. Вайнона. Извинения и прощения. Я говорю Уайлдеру об этом, когда музыка сменяется на более медленную.

Он прижимает меня чуть ближе. То ли для разговора, то ли просто так, и я не против — мне хорошо в его объятиях. Его голубые глаза, подсвеченные тёплым светом гирлянд, смотрят прямо в мои — с той самой, почти болезненной, сосредоточенностью.

— Это логично. Мы ведь уже почти не знаем друг друга, — соглашается он. — Но я хочу это изменить. Я всё ещё не уверен, имею ли право так говорить, но... чёрт, Чарли, я так по тебе скучал. Так сильно, что будто какая-то часть меня, о которой я даже не знал, уснула. А теперь снова просыпается.

Его слова, как жалящие укусы. Острые и точные. Виноватое чувство проскальзывает в груди, но больше всего — это отражение моей собственной тоски и одиночества. Он