И навсегда - Кейт Бирн

— Ты будешь, — говорит она искренне. — Ты уже есть.

Шарлотта снова зевает и устраивается уютнее в углу дивана. Я сразу чувствую, что это её привычный ритуал, и мне вдруг становится неловко, будто я вторгаюсь в личное пространство. За последнюю неделю я заметил, с какой ловкостью она балансирует между материнством и работой, как канатоходец. Всё в ней выверено до мелочей, ни одна задача не остаётся без внимания. Если дело касается ранчо, Вайнона часто рядом или, если Шарлотта уезжает, дочка проводит день с Бекс, бегая вокруг главного дома и весело смеясь. У меня голова шла кругом, пытаясь просто уловить ритм. Можно представить, в каком постоянном изнеможении живёт Шарлотта. И, возможно, дневной сон Вайноны — единственная передышка, что у неё есть.

— Наверное, мне стоит дать тебе отдохнуть.

— Нет, нет. Всё нормально. Останься, ладно? — её голос останавливает меня в тот момент, когда я уже встаю. Я оборачиваюсь, пытаясь понять, серьёзно ли она говорит. Увидев её улыбку и нахмуренные брови, снова опускаюсь на место. Шарлотта облегчённо вздыхает, щёки её слегка розовеют. — Я часто бываю либо совсем одна, либо в окружении «детского» мира. И это включает моих родителей, — усмехается она без радости, а потом тихо добавляет: — Я правда рада, что ты здесь. Для Вайноны.

Последнюю фразу она произносит почти мимоходом. Или мне просто хочется в это верить. Я стараюсь не думать, что мне хочется, чтобы её благодарность за моё присутствие касалась не только ребёнка. Но этот разговор — не для сегодняшнего дня.

— Она… она потрясающая, Чарли, — говорю я, принимая ту же расслабленную позу, что и она. — Мне не с чем сравнивать, но она будто молния в бутылке.

— Ты имеешь в виду бесконечную энергию? И бесконечные рассказы? — Шарлотта смеётся по-настоящему, и это именно тот звук, что я так хорошо помню. Он окутывает меня, и я не могу не надеяться, что, может быть, у нас всё получится. Может, мы уже не те, кем были раньше. Но мы сможем сделать это.

Сможем говорить о нашей дочери. Сможем воспитывать её вместе. Сможем любить друг друга — через неё.

— Она всегда была такой? — спрашиваю я. — Пытаюсь представить её малышкой.

Это немного опасный вопрос — он может задеть. Но мне невыносимо хочется знать. В груди ноет, но это уже не та боль, что парализует. Я понимаю, что никогда не смогу пережить те моменты вместе с ними, и всё, что у меня будет — это рассказанные истории. Но я всё равно жажду их.

Шарлотта встаёт, идёт к книжной полке на другом конце комнаты. Возвращается с альбомом и садится ближе, протягивая его мне. Я принимаю его с трепетом, открываю первую страницу.

На меня смотрит новорождённая Вайнона, спящая, укутанная в голубое одеяльце, с розовой шапочкой на голове. Подпись сообщает дату рождения и другие детали. Я веду пальцем по её крохотному личику — моя ладонь кажется огромной рядом с ним. Она — крошечная, чудесная, волшебная. По-другому не скажешь. Я смотрю на Шарлотту.

— Она не сразу захотела появиться, — говорит она с улыбкой, повторяя мой жест, следуя пальцами по фотографии. В голосе — мягкое ворчание, но взгляд её полон нежности. — Двадцать девять часов родов.

Она замолкает, встречается со мной взглядом. Я киваю, молча прося: продолжай. Вздыхаю, когда она сдвигается ещё ближе, переворачивает страницу и продолжает рассказ. Я внимаю каждому слову.

К тому моменту, как из радионяни доносится голос Вайноны, она в альбоме уже шестимесячная.

8

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — конец мая

— Ру, — нежно зову я с порога конюшни.

Мой красавец тут же высовывает голову из стойла. В ответ он громко ржёт, и я смеюсь, услышав нетерпеливое постукивание копыт. За моей спиной он переступает с ноги на ногу и фыркает, пока я поворачиваюсь к стене, где висят его уздечка, оголовье и удила.

На улице раннее утро, солнце только-только показывается из-за горизонта. В такое время ранчо кажется сонным и тихим, почти домашним, и я чувствую себя вором, крадущим себе кусочек этого уединения.

Ада пришла больше часа назад, зевая и сжимая в руке термокружку с кофе. Она отмахнулась, когда я сказала, что совсем не обязательно, и вытолкала меня за дверь, когда я попыталась снять ботинки.

— Это твой день рождения, и ты даже не дала мне купить тебе подарок, — провозгласила она, заслоняя заднюю дверь. — Так что сейчас ты отправишься на хорошую, долгую прогулку, а я позволю своей крестнице посмотреть возмутительно много серий Bluey и съесть целую гору панкейков. Уходи, пока ты не разбудила её и не разрушила наш хитроумный план.

Моя лучшая подруга сунула мне в руки джинсовую куртку и захлопнула дверь. Когда щёлкнул замок, я повернулась и пошла в сторону конюшни, отгоняя от себя обострившееся чувство вины.

Я не люблю оставлять Вайнону под чьим-либо присмотром, даже если это семья. С того самого момента, как я узнала, что она существует, в глубине души вспыхнуло чувство ответственности, мгновенное и необъяснимо сильное. Но мне приходится постоянно напоминать себе: я могу быть лучшей мамой для неё только тогда, когда сама в ресурсе. А это значит — позволять себе делать то, что я люблю.

День рождения — идеальный повод принять в дар те несколько часов, что подарила мне Ада, и отправиться с Руни в длинную прогулку по ранчо. Я не езжу верхом так часто, как раньше, но всё равно стараюсь выделять для этого время хотя бы пару раз в неделю. Папа выходит на крыльцо и зовёт Вайнону искать «зелёнопалого суслика», который якобы терроризирует его грядки. Мама уводит её в город за мороженым. Когда никто не может с ней посидеть, я беру дочку в манеж и катаю её по кругу.

Такие моменты всегда немного грустные. Мне приходится оставлять Руни в стойле и брать Веспер — моя ронка слишком азартна, чтобы мерно кружить по манежу ради забавы. Но величественная ониксовая красавица откликается на каждую команду Вайноны и, похоже, с удовольствием следует за крошечным человечком по грунтовому рингу и передвигается быстрым шагом, чтобы Вин было удобно в ее детском седле.

Но сегодня всё по-другому. Сегодня я планирую долгий маршрут: через большое поле, к озеру у задней границы владений. Через месяц-другой в конце этой же дороги нас ждал бы заплыв, но пока ещё слишком прохладно. Меня это не смущает —