И навсегда - Кейт Бирн

хотел навязываться, особенно в её день рождения. Сейчас у нас всё спокойно. Мы видимся почти каждый день, и разговоры — о погоде, делах по хозяйству, о Вайноне — безопасны. Поверхностны и временами натянуты, но безопасны.

Мне сложно понять, стоит ли, и когда, двигаться дальше. Когда она узнала в косичках Вайноны те же движения, что я отрабатывал на гриве Руни, часть меня, всё ещё безнадёжно влюблённая, расправила плечи от гордости. У неё в глазах блеснули слёзы, но она улыбнулась. А когда я позволил себе поцеловать её в щёку, то почувствовал, как её щека вспыхнула, и как она едва заметно потянулась за мной.

Всё это было так… правильно.

Теперь я стою в магазине, среди рубашек, блестящих джинсов и ковбойских сапог, которые развалятся, как только ступят на землю, и думаю о Шарлотте. Она наверняка придёт на праздник, и теперь я точно знаю, чего хочу. Новая чистая рубашка, конечно, не крикнет «Я тебя люблю, будь со мной навсегда», но хуже точно не будет.

Я провожу пальцами по стойке с рубашками, задеваю бирки и хмыкаю от ценников. Если цены сами по себе ещё можно как-то стерпеть, то узоры… один хуже другого — настоящая атака на глаза.

— Если не хочешь оставлять тут половину зарплаты, в Threads на Второй улице точно найдётся что-то получше, — раздаётся знакомый голос.

Шарлотта стоит напротив, по ту сторону вешалки, с улыбкой на лице.

— Ты считаешь, я не вытяну фиолетовые стразы и бахрому в тон? — ухмыляясь, поднимаю особенно уродливую рубашку и машу ею в воздухе.

Шарлотта запрокидывает голову и смеётся. Настоящий, искренний смех попадает прямо в сердце, и я тоже тихо усмехаюсь.

— Я всегда считала, что тебе больше идёт тёмно-коричневый. Он подчёркивает синий цвет глаз, — говорит она и замирает, будто сама удивлена, что это вырвалось. Потом быстро добавляет с лёгким смешком: — Ну, по крайней мере, так говорили все твои фанатки, когда ломились к тебе за автографом.

— Они падали, потому что покупали сапоги не по размеру. — Я нарочно изображаю неуклюжую походку новорождённого жирафа, обходя вешалку к ней. — Вот что бывает, когда наряжаешься ковбоем, но не живёшь как ковбой. Мне всегда нравились те, кто не боится испачкать сапоги.

Моя признательность висит в воздухе между нами — лёгкая, но искренняя. Мы оба смотрим вниз, на обувь, покрытую пылью.

Шарлотта тихо хмыкает, потом берёт меня под руку и ведёт из магазина. Я стараюсь не напрячься от её прикосновения, даже если внутри прыгаю от радости. Мы выходим на солнечную улицу, переходим дорогу на Вторую, и только тогда она отпускает меня. Я стараюсь не слишком тосковать по её руке, потому что это — наш самый естественный, живой разговор, не связанный с дочкой. Так что веду себя просто.

— А ты-то что в городе сегодня делаешь? — поправляю козырёк бейсболки.

— На празднике будет розыгрыш. — Она показывает пакеты в руке. — Мама отправила меня выбрать призы. А ты будешь сегодня?

— Бекс ясно дала понять, что пропустить нельзя, — криво улыбаюсь. У Шарлотты поднимается бровь — видимо, вспоминает, как я не раз тащил её на такие сборища после родео. — Сейчас я уже не любитель подобных мероприятий. Слишком много шума. Людей. Воспоминаний…

— Да, — кивает она, замедляя шаг. — Но, может, как раз сейчас время создавать новые? По крайней мере попробовать не помешает.

Амбар едва вмещает всех собравшихся. Вечеринка для всех возрастов: дети играют в бросание мешочков в углу, а родители наблюдают за ними от бара, расположенного в глубине помещения. Это самый большой амбар на территории ранчо, и у него есть второй уровень, занимающий половину пространства. Там ещё до прихода гостей выставили столы и еду, чтобы было где спокойно поесть, в стороне от танцпола и суеты. Мерцающие гирлянды протянуты вдоль балок, заливая всё мягким тёплым светом, который дополняется разноцветными огнями от аппаратуры группы. На сцене у южной стены играет ансамбль из пяти человек — смесь старого и нового кантри.

Хотя официально лето начинается только на следующей неделе, по уровню веселья здесь вполне можно считать, что сезон уже открыт.

Я дёргаю ворот рубашки цвета горького шоколада, входя через распахнутые двустворчатые двери. Сквозняк от открытых окон и дверей не даёт амбару прогреться, несмотря на плотную толпу танцующих и гуляющих. Здесь и первые гости сезона, и друзья соратников Страйкеров, и сотрудники ранчо, с которыми я успел познакомиться за последние пару месяцев. Я киваю и улыбаюсь вежливо, направляясь к лестнице, ведущей на второй уровень. У меня одна цель: появиться, чтобы засчитали, и провести вечер подальше от шума, насколько это возможно.

Поднявшись, я хватаю бутылку воды и нахожу пустой стол в дальнем углу с видом на танцпол. Отсюда меня видно, но место — самое удалённое от еды и лестницы, сюда вряд ли заглянут самые оживлённые гости. Я поворачиваю складной стул так, чтобы сидеть спиной к другим столам, довольный тем, что смогу понаблюдать за линейными танцами в течение часа, а потом тихо уйти в свой домик.

— Место занято, ковбой?

Я резко оборачиваюсь на голос, так быстро, что чувствую, как тянет шею. Но оно того стоит — услышать это прозвище снова. Увидеть Шарлотту в джинсовых шортах и рубашке в клетку, заправленной в пояс, где поблёскивает пряжка с двумя скачущими лошадьми. Её волнистые волосы будто развеял ветер, глаза подчёркнуты лайнером в тон рубашке, а губы сияют глянцево-розовым, и когда она криво ухмыляется, её губы кажутся ещё более притягательными. Всё завершают поношенные пыльные сапоги цвета карамели.

Я встаю и отодвигаю для неё стул, поправляя его, когда она садится. Шарлотта ставит на стол банку с содовой и корзинку с картошкой фри. Она берёт одну, хрустит с удовольствием. Потом вытаскивает ещё одну и протягивает мне. Я принимаю тонкую, длинную соломку и довольно мычу, когда хрустящая корочка уступает мягкому картофельному пюре внутри.

— Хорошее ты место выбрал, — говорит Шарлотта, наклоняясь вперёд и складывая руки на перилах. Я успеваю стащить ещё одну картошку, сунув её в рот, пока она не видит. Она косится на меня, бросает взгляд на содержимое корзинки, потом на меня. — Зато теперь я смогу сказать маме, что была среди людей, не влезая во всё это. — Она машет рукой в сторону танцующей толпы. — Она вбила себе в голову, что мне надо «немного повеселиться».

— А тебе надо? — спрашиваю я, не удержавшись.

Она откидывается на спинку стула, задумавшись. Пока она молчит, я ворую ещё парочку