Отпусти меня - Литтмегалина

странному роанскому пойлу, ввезенному в Кшаан нелегально. Все же, понимая, что за ней наблюдают, она подняла стакан и отпила немного.

— Чем же вы занимаетесь? — обратив взгляд на роанца, простодушно осведомилась она.

— Чем угодно, красавица, — широко улыбнулся тот. — Лишь бы только сделать жизнь людей чуточку лучше.

— Он помог нескольким нашим сбежать в Роану, на свободу, — поделился Джамал. — Роанцы нас поддерживают, переживают за нас. Оттого ровеннцы их сюда и не пускают — боятся, что с помощью роанцев мы быстренько организуем сопротивление.

Надишь изобразила восхищенный вид.

— Отчаянный вы человек! Ведь если ровеннцы узнают о вас, то посадят в тюрьму. Могут даже расстрелять.

— Как же они узнают? — спросил роанец. — Ведь для этого кто-то должен им рассказать. Кто это сделает? Неужели ты?

— Нет, — заверила Надишь, чувствуя изморозь вдоль позвоночника, — разумеется, не я.

Она схватила стакан, жадно отпила и продолжила:

— Все же я не понимаю ваши мотивы. Неужели вы вправду рискуете собой из чистого альтруизма? Или все-таки дело в деньгах? Многие готовы заплатить огромные деньги, лишь бы выбраться из Кшаана.

«Особенно если полиция висит у них на хвосте», — добавила она мысленно.

— Какие-то деньги требуются, — подтвердил роанец. — На взятки чиновникам… на транспорт… Но себе я почти ничего не беру.

— Это потрясающе. Я восхищена вами! — Надишь улыбнулась так широко, что у нее едва не свело челюсти. Глядя в светлые зенки роанца, она без труда различала ледяной цинизм, прикрытый тонким слоем сахарной глазури. Если этот человек способен тайно перевозить через границу людей, то наверняка он перевозит и вещи, например, наркотики из Кшаана и оружие в Кшаан. Надишь следует сообщить об этом типе полицейскому, обязательно. — Уверена, вы пережили множество опасных приключений…

— Разумеется. Но мне бы не хотелось это обсуждать. Что же мы все обо мне да обо мне? — роанец нашел на столе ее руку и накрыл ее своей. — Мне интересно разузнать о тебе.

— Я обычная медсестра. Работаю в больнице в центре. Ничего интересного, — притворившись, что не заметила его прикосновения, Надишь небрежно пожала плечами.

— С ровеннцами… — отметил роанец.

— Да, с ровеннцами, — Надишь высвободила руку и потянулась к стакану.

— Тяжело тебе с ними приходится?

— Иногда, — сказала Надишь, вспомнив вечные попытки Ясеня ее накормить. — Но их можно… вытерпеть.

— Одного из них она «терпела» непосредственно в постели, — с усмешкой сообщил Джамал. К тому времени он успел прикончить один стакан и теперь добивал следующий. — Так что работа дается ей куда легче, чем можно предположить.

Надишь нервно осмотрелась. Голос Джамала звучал так зычно, что нет никаких сомнений — его услышала вся автомастерская.

— Джамал, пожалуйста, — попросила она, ощущая, как по щекам расползаются красные пятна. — Не надо говорить обо мне такие вещи.

— А что, это неправда? — презрительно осведомился Джамал. — Если бы он не дал тебе пинка, ты бы так за ним и волочилась. И лишь когда он тебя выбросил, ты пришла ко мне. Вот только я тебя не радую. Все время у тебя эта унылая физиономия. В чем дело, Надишь? Белый хуй нравился тебе больше?

Последнюю фразу, по причине ее исключительной грубости, недоступной для кшаанского языка, Джамалу пришлось произнести по-ровеннски. Роанец, однако же, прекрасно все понял и взорвался смехом.

— Хелле тоже белый, — указал Джамал. — Во всех местах, как ты любишь. Хочешь с ним? Иди, я отпускаю.

— Нет, не хочу, — твердо произнесла Надишь, глядя на Джамала изумленными, широко раскрытыми глазами. Подобная грубость была чересчур даже для него.

— Хочешь, — припечатал Джамал. — Да ты не стесняйся. Займись им прямо здесь. Я-то точно отвернусь, хотя за остальных не ручаюсь.

— Я чем-то разозлила тебя, Джамал? — мягко осведомилась Надишь.

Джамал будто не слышал ее вопроса. Он разгонялся так стремительно, словно катился с горы.

— А может, твой ровеннский любовничек тебя потому и выгнал, что ты путалась с кем-то еще? — предположил он, провинчивая Надишь темным, полным ярости взглядом. — Может, ты блядовала по всей больнице? Может, ты до сих пор блядуешь?

— Ты знаешь, что это не так, — возразила Надишь.

— Шалава, — перебил ее Джамал. — Все бабы шалавы, только моя мать была святая, — прикоснувшись черным от машинного масла пальцем к уголку глаза, он стер выступившую слезу. — Я ведь, с тех пор как ее разыскал, так и езжу к ней на могилу. Стало на душе тяжело — сажусь в машину и еду. Четыре часа, и я уже там. Сяду на землю, где она зарыта, и прямо чувствую, как невидимые руки меня по сердцу гладят. Одно у меня в жизни счастье — моя мертвая мать…

Вторую слезу Джамал стереть не успел, и она поползла вдоль носа. Этот внезапный приступ пьяной сентиментальности, последовавший сразу за вспышкой вербальной агрессии, вызвал у Надишь чувство отвращения к Джамалу, сочетающееся со смутным презрением к его матери. Хотя Надишь не хотела опускаться до негативных чувств к женщине, которую она в глаза не видела, все же полностью вытеснить пренебрежение не удавалось. Ведь, как ни крути, кое-что о матери Джамала ей было известно: она была женой террориста и породила вот такого сыночка.

— А ведь мать могла бы остаться в живых. Могла бы отречься от моего отца, надеть лучшее платье, засиять улыбкой, броситься на поиски нового мужа, который уберег бы ее от нищеты… но нет, она так не сделала, потому что была верной. Слышишь, потаскуха? Верной, — Джамал с шумом хлопнул Надишь по предплечью. — Я ведь так любил эту шлюшку когда-то, так любил… — пожаловался он роанцу. — И что она сделала с моим чувством? Наплевала, выбросила в грязь, на белый хуй променяла. Давно бы уже с ней покончил, но ты посмотри на эту мордашку, — стиснув скулы Надишь пальцами, Джамал развернул ее голову к роанцу. — Глаза как угольки. Так и жгут.

Как только Джамал отпустил Надишь, она напряглась как струна, выжидая момент, пригодный для бегства.

— Они, эти медсестрички, все такие, — продолжил Джамал. — Все рассчитывают захомутать богатого любовника. Они же не хотят жить как нормальные женщины — стирать за мужем, мести полы, доить козу. Им подавай свободу, роскошь и квартиру с ванной. Шлюхи вы продажные, колла-бора-цио-нистки, — учитывая количество выпитого, последнее слово далось Джамалу нелегко. — Если начнутся серьезные разборки, вас, сучек, будут вешать первыми.

— Ну зачем ты говоришь такие вещи? Пугаешь девочку, — роанец потянулся к Надишь и попытался схватить ее за запястья. Надишь отпрянула и встала.

— Я пойду, — сказала она. — Я устала.

— Куда это ты вдруг заторопилась? — пьяно произнес Джамал. — Неужто тебе не нравится компания? Хелле, он белый. И я — твой друг с детских