Отпусти меня - Литтмегалина

не одет и одной рукой придерживал на себе одеяло. Во второй руке он держал массивные деревянные щипцы, применявшиеся для перемешивания и извлечения из ведра белья во время кипячения. Сегодня щипцы сгодились в качестве оружия.

— Это вы! — узнала его Надишь. — У вас настоящий талант появляться вовремя!

— Дочка! — щурясь в полумраке, тоже опознал ее почтальон. — Пошли-ка скорее в дом. Вдруг этот мерзавец решит вернуться.

Они вошли в здание, и старичок поспешил запереть дверь. Во время погони Надишь была в такой панике, что даже не поняла, что прибежала к почте.

— Можно мне стакан воды? — попросила она. — У меня горло горит.

Почтальон провел ее в жилую половину дома, в кухню, и усадил за потрепанный, но удобный стол.

— Графин с водой в холодильнике, чашки в шкафу, бери любую, — сказал он и, поставив на плитку маленький пузатый чайник, отлучился одеться.

К его возвращению Надишь успела выпить две полные чашки сладкой, восхитительно прохладной воды, а чайник начал побулькивать, закипая.

— Лепешку? Сыра? — предложил почтальон.

Надишь внезапно осознала, что зверски голодна. Она даже припомнить не могла, когда в последний раз чувствовала голод, тем более такой сильный.

— Да, пожалуйста, — сказала она.

Уложив на тарелку лепешку и щедрые ломти сыра, почтальон передал тарелку Надишь и снял с полки расписную жестяную банку с пижмишем.

— Давай выпьем по чашке, раз уж все равно не спим.

Надишь прекратила жевать.

— Думаю, это лишнее. Я доем и сразу пойду.

— В такую тьму? — поразился почтальон.

Надишь была слишком усталой и измученной, чтобы придумывать оправдания, а потому сказала прямо:

— У меня дурная репутация. Вы хоть и пожилой человек, но даже о вас начнут шептаться, если заметят, как я выхожу отсюда утром.

— Вот оно что, — вздохнул почтальон. — Что ж, пусть шепчутся. А я не выгоню юную девушку во тьму, где ее, может быть, все еще поджидает мерзкий тип.

Столкнувшись с этой внезапной, ничего не требующей взамен добротой, Надишь почувствовала, что у нее защипало в носу.

— Наверное, ни в одной стране не отыщется столько правил приличия, как здесь, — произнесла она дрожащим голосом. — Вот только подонков от этого меньше не становится.

Почтальон посмотрел на нее с сочувствием.

— Тут ты права. Если нет внутреннего понимания, что хорошо, а что плохо, никакие правила, даже самые строгие, не изменят скверного человека к лучшему.

— От них вреда больше, чем пользы, — буркнула Надишь. У нее были личные причины ненавидеть правила приличия. Она нарушила добрую половину из них и поплатилась за это.

Почтальон заварил пижмиш, поставил перед Надишь чашку и только после этого степенно, неторопливо начал рассказывать:

— Я сам из грамотных. И ровеннский язык знаю — как начал работать на почте, еще мальчишкой, так выучил. А жена у меня была деревенская, темная… Уж она думала о приличиях, много, много думала. Образовалась у нее шишка в груди. Разрасталась, становилась все тверже. Но жена нипочем не хотела идти к врачу — как же, ведь ее недуг в столь неприличном месте. Я ее уговаривал-уговаривал, а все бесполезно. Тогда я купил ровеннскую медицинскую книжку и начал читать вслух, переводя на ходу и выбирая самые неприятные страницы. Один вечер она слушала про болезни, второй слушала, а наутро третьего дня бросилась к врачу как миленькая. Нашли опухоль, отправили в онкологический центр… но было уже поздно, метастазы пошли в позвоночник. Она промучилась пару месяцев и умерла. Нет, приличия не важны. Знание — вот что важно. В нем наше спасение.

— Но ведь вашу жену оно не спасло…

— А других спасет, — мягко возразил почтальон. — Однажды в этой несчастной стране все изменится.

— Как по мне, так этой стране уже ничего не поможет, — процедила Надишь.

Почтальон покачал головой.

— Нельзя быть такой отчаявшейся в столь юном возрасте.

— У меня вот получилось, — заявила Надишь и вдруг клюнула носом.

Почтальон проводил Надишь в маленькую комнату, где выдал ей подушку и простыни и показал на диванчик.

— Как вас зовут? — спросила Надишь.

— Рауф.

— Надишь.

— Вот мы наконец и познакомились, — улыбнулся почтальон.

Он пожелал Надишь спокойной ночи и вышел. Надишь легла на диванчик и отключилась практически мгновенно. Несколько часов спустя она проснулась. За окном было черным-черно, словно в бочке, погребенной в бархане. Аккуратно сложив постельное белье, Надишь оставила почтальону записку («Спасибо. Не беспокойтесь за меня») и тихо выбралась из дома сквозь приоткрытое окно. В темноте она добрела до барака, упала на кровать и снова уснула.

* * *

Ее разбудил Джамал. Давно рассвело, на улице шумели занятые повседневными делами соседи. Судя по всему, спать Джамал еще не ложился, и под его усталыми тусклыми глазами просвечивала фиолетовая кровь. Он был пьян, но уже начинал трезветь, и с каждым его выдохом по комнате распространялся тяжелый запах перегара. Сидя на краю кровати, Джамал нависал над Надишь сверху, и она ощутила расползающееся в груди холодное чувство страха.

— Как ты попал сюда? — тем не менее, спросила она ровным тоном.

— А ты думала от меня укрыться? Думала, твой хлипкий замок меня удержит? — недобро ухмыльнулся Джамал. — Я хоть и не мастер, а с такой пустяковиной справлюсь. Но ты не бойся. Он не сломан. Запирайся сколько хочешь.

В любой момент, днем или ночью, он мог войти сюда, и Надишь даже не могла забаррикадировать дверь, потому что та открывалась наружу. Ей еще предстояло обдумать это шокирующее открытие. Но пока надлежало сосредоточиться на том, как усмирить весьма злобного Джамала, который уже находится рядом с ней.

— Ты расстроила моего приятеля, — продолжил Джамал. Вероятно, Захра слышала в банке тот же ровный, спокойный голос. — Ты ему отказала. Ударила его. Он разозлился. Теперь у меня могут быть проблемы. Из-за тебя, суки, у меня могут быть проблемы…

Джамал обхватил пальцами шею Надишь и медленно, очень медленно сжал, пока не причиняя удушья, а лишь намекая, какая ее может ждать судьба. Карие глаза Надишь широко распахнулись.

— Разумеется, я отказала ему, — протянув руку, она погладила Джамала по щеке. — Ведь он не ты. Я люблю только тебя, Джамал. Я хочу принадлежать только тебе.

Сквозь расширенные зрачки Джамала она увидела, как в его голове борются скепсис и желание поверить. Надишь давно разгадала Джамала: он весь состоял из гнева и жажды обожания. Регулярно выходящего из-под контроля гнева и острой потребности не в любви, но в слепом, безрассудном, незаслуженном обожании.

— Лгунья, — усмехнулся Джамал в итоге, но пальцы все-таки разжал. — Насквозь тебя вижу, дрянь. И все равно ты мне нравишься. Ничего не могу с собой поделать —