Отпусти меня - Литтмегалина

нравишься. Но если я узнаю, что ты что-то мутишь… если возникнет хоть малейшее подозрение… клянусь: я убью тебя, Надишь. А перед этим буду мучить долго-долго.

— Я честна с тобой, Джамал, — приподнявшись, Надишь поцеловала его в сухие, растрескавшиеся губы. Долгий, невыносимый, тошнотворный поцелуй.

Джамал, кажется, расслабился. Когда Надишь отстранилась, она заметила, что его веки потяжелели и начали смыкаться.

— Иди домой, Джамал, — прошептала Надишь, погладив руку, которая только что сжимала ее горло. — Тебе надо поспать. Мы увидимся вечером.

— Надеешься избавиться от меня? Как же. Но поспать мне действительно нужно, и я сделаю это здесь, — Джамал растянулся рядом и уложил на Надишь тяжелое, жесткое бедро. — Эти выходные мы проведем вместе… — его веки опустились. — Ты будешь делать все, что я прикажу… — пробормотал он в полусне. — Иначе…

Убедившись, что он уснул, Надишь попыталась выбраться, однако стоило ей пошевелиться, как Джамал придавил ее крепче, даже во сне не упуская контроля. Надишь вдруг вспомнилось, как спящий Ясень обнимал ее, когда она снова ложилась к нему после того, как сходила в туалет или попить воды на кухне. Казалось, даже в выключенном состоянии Ясень осознавал, кто она и что он ее любит. У него была такая широкая кровать, но при их манере спать, прижавшись друг к другу, им хватило бы ложа метровой ширины…

Казалось, все это относилось к другой жизни. Тогда Лесь был жив, а совесть Надишь — чиста. Надишь закрыла глаза и попыталась представить, что Ясень рядом с ней. Если она позволит воображению заслонить реальность, с ней все будет в порядке…

* * *

Джамал выполнил свое обещание — ну или осуществил свою угрозу: в воскресенье вечером он все еще был рядом с Надишь, не оставляя ее ни на минуту. Все это время Надишь не спала и ничего не ела. Джамал тоже ничего не ел, но постоянно жевал — судя по всему, мавт отлично заглушал голод, так что теперь Надишь стали понятны причины столь драматичного похудения. В отличие от алкоголя, который рано или поздно свалил бы Джамала, мавт позволял ему оставаться активным и при этом с каждым часом все более неадекватным. Внезапно преисполнившись благородства и щедрости, Джамал предложил пожевать и ей, но Надишь отказалась. Сейчас, трясясь в машине по пустыне, она была кристально трезва, и ее гнев, ничем не приглушенный, мог плавить песок в стекло.

— Сними платье, — приказал Джамал.

Периодически Надишь ловила себя на ощущении, что ей снится кошмар. Это отчаяние не может быть реальным. Если она постарается, она сумеет проснуться. Пока что ей это не удавалось, поэтому пришлось подчиниться и раздеться, с трудом отрывая ткань от липкой потной кожи. Когда она свернула платье и положила его себе на колени, пытаясь немного прикрыться, Джамал с озлоблением схватил платье и швырнул на дно машины.

— Я хочу пить, — сказала Надишь, глядя прямо перед собой.

— Вода кончилась.

«Потому что ты всю ее выпил, мразь», — подумала Надишь.

— Скажи, что обожаешь меня, — потребовал Джамал.

— Я обожаю тебя.

— Скажи, что я лучше всех.

— Ты лучше всех, — произнесла Надишь. Ее личность распадалась, как песчаная статуя под ветром. Слова больше ничего не значили.

В пустыне было чудовищно жарко, может быть, около пятидесяти градусов. В отдалении Надишь видела водную гладь, но уже не понимала, то ли это мираж, то ли видение, пришедшее к ней на фоне усталости, головной боли и обезвоживания. Машина Джамала неслась с максимальной скоростью, взметая колесами песок. Удар по тормозам стал для Надишь неожиданностью, и она схватилась за приборную панель, испугавшись, что влетит головой в лобовое стекло. Машина дернулась, еще какое-то время скользила по песку и остановилась.

— Выйди, — хрипло приказал Джамал. — И встань передо мной.

Он распахнул дверь, развернулся на сиденье и высунул длинные ноги наружу. Надишь выбралась из машины и, пошатываясь от слабости и ступая на цыпочках (песок обжигал даже сквозь подошвы сандалий), обогнула капот. Остановившись напротив Джамала, она выпрямилась во весь рост. Она не рухнет перед ним в песок, о нет, такого удовольствия она ему не доставит. Джамал окинул ее взглядом — тощую, угрюмую, потную, облепленную песком — и усмехнулся.

— Этот рыжий тебя, небось, кое-чему научил…

«Я хочу проснуться», — панически подумала Надишь, когда Джамал начал расстегивать штаны, но она все еще не просыпалась. С Ясенем это не вызывало у нее отторжения. Эта часть его тела была такой же чистой, как все остальные. Но Джамал весь являл из себя сплошную грязь, причем его моральная нечистота превосходила физическую. Каждой порой он источал порок, ненависть и пренебрежение.

— Ну же, вперед, — поторопил Джамал. — Ты хочешь вернуться домой сегодня?

Стараясь не касаться коленями раскаленного песка, Надишь неуклюже опустилась на корточки и посмотрела на возвышающегося над ней Джамала. Его кудлатая голова заслоняла солнце, повергая ее мир в мрак, кромешный, беспросветный мрак. Надишь не могла припомнить, в какой момент в ней произошел надлом, в какой момент она разуверилась, что ей удастся привлечь Джамала к ответственности законными методами. Это были долгие два дня, и каждая минута годилась для того, чтобы окончательно отчаяться. Кроме того, она понимала, что ее время истекает. Рано или поздно он прикончит ее — если только она не сделает это первой. Однако сейчас у нее не было ничего с собой, что помогло бы осуществить ее намерение, и подчинение было для нее единственным способом сохранить себе жизнь. Надишь представила, как кровь Джамала заливает песок, немедленно превращаясь под солнцем в гнилостную массу. Затем она широко улыбнулась ему и начала. Когда он умрет, это все не будет иметь значения.

«Ты или я, Джамал. Ты или я».

* * *

Утром в понедельник, быстро покончив с обходом, Ясень не переставал отслеживать Надишь взглядом. Надишь попыталась скрыться в перевязочной, но спустя секунду Ясень последовал за ней.

— Что с тобой происходит? — спросил он. — Просто расскажи мне. Почему ты молчишь?

Когда Надишь не ответила, он ухватил ее за локоть и притянул к себе.

— Отпусти меня, — потребовала Надишь, но блекло и вяло.

Ясень опустился на кушетку для пациентов и усадил Надишь к себе на колени.

— Эй, Нади, зачем это все? — спросил он тихо. — К чему все эти бессмысленные страдания? Ты меня любишь. И я тебя люблю.

Боковым зрением Надишь различала мерцающий силуэт Леся на полу. Око за око, кровь за кровь, боль за боль. Когда Ясень попытался поцеловать ее, она увернулась, низко наклонив голову. Санура внезапно объявилась в перевязочной и, заметив их, тут же пробкой