Зарождение - Бьянка Скардони

Я недовольно застонала, но он быстро накрыл мой рот ладонью.

Через отражение я наблюдала, как он отстраняется от моей шеи и улыбается. Его зубы красные от крови. Он кусает вновь, теперь уже жёстче, а вторая рука возобновляет свои движения.

Мои колени подкосились, пока он продолжал пить мою кровь, его яд подавлял те крупицы сопротивления, что я могла бы оказать. Его пальцы набирали скорость, касаясь меня так, словно точно знали, на какие точки давить. И ко мне вновь вернулось то ощущение, сильнее, чем в первый раз, я уже вот-вот готова была спрыгнуть со скалы и полететь в океан.

Но он снова остановился.

— Да блядь! — выкрикнула я, несмотря на руку, зажимавшую мой рот.

— Что-то случилось? — спросил Трейс. Казалось, его голос прозвучал уже ближе к двери.

Доминик убрал руку с моего рта и положил на грудь.

— Нет, ничего, — тяжело дыша, ответила я, пока вторая рука Доминика вновь начала свои движения. — Просто телефон уронила.

Короткая пауза.

— Ладно.

Он что-то подозревает? Я слишком странно это произнесла? У меня не было времени задуматься над этим.

Через считанные секунды я вновь оказалась на скале, несясь, как обезумевший зверь, к краю обрыва. Мне отчаянно хотелось спрыгнуть с неё прежде, чем Доминик снова мне помешает. Но я опять не успела. Ублюдок играл со мной, размахивал морковкой перед моим носом и отнимал всякий раз, когда я пыталась её схватить.

Вот только на этот раз у меня уже даже не было сил выразить своё недовольство. Потеря крови, при всём удовольствии в процессе, была уже значительной. Меня снова уносило в то место, где я бывала уже много раз, в тёмные уголки моего сознания, которое жаждало навсегда остаться там, утопая в этом тёмном наслаждении. Я вновь шла по тонкой грани между жизнью и смертью, и такое существование ужасно, но мне было плевать на всё.

Я не могла думать ни о чём другом, кроме как о его пальцах, двигавшихся со сверхъестественной скоростью, дразняще подводивших меня к краю, как бы в наказание за любовь к нему, в наказание за то, что вызывала в нём все те чувства, что его проклятая душа не должна была испытывать.

Вся власть была в его руках. В его клыках. Он мог как даровать мне всё, так и отнять. Чёрт, он реально это делал. Я была совершенно безнадёжно в его милости, и здравомыслящая часть меня ненавидела каждую секунду происходящего. Здравомыслящая часть меня жалела о том, что мне вообще когда-то не повезло его встретить.

Но эта часть была слишком маленькой и незначительной, чтобы на что-то влиять. Только не после всего того, через что я прошла. Всего того, что я видела и делала. Всего того, что этот мужчина заставил меня испытать.

— Пожалуйста, — взмолилась я в отчаянной попытке всё же добраться до пика, но Доминик снова безжалостно мне в этом отказал.

Тёмные пятна плясали перед моими глазами. Я смутно видела его ухмылку в отражении. Он наслаждался каждым мгновением моей агонии, через которую он заставил меня пройти. Он упивался своей властью надо мной, которую я самолично вручила ему.

«Наслаждайся, пока можешь, мерзавец, — мрачно подумала я, — потому что это последний раз, когда ты получишь такое удовольствие».

Он как будто почувствовал мой воинственный настрой, потому что улыбка пропала с его лица, и на её месте осталась лишь холодная, жестокая усмешка. А затем его клыки вновь вонзились в меня, разрывая мою шею, словно бы в наказание, словно желая доказать, что мужчины, которого я любила, больше нет.

У меня перед глазами совсем потемнело, и я начала падать, кружить, проваливаться сквозь время и пространство туда, где ничего не существовало. Ни боли. Ни сожалений. Ни мыслей о прошлом и будущем. Ни единого вдоха, выдоха или удара сердца, но каким-то образом я всё ещё была жива.

Это состояние было настолько близко к смерти, насколько вообще возможно с амулетом. Я пребывала в нём даже тогда, когда Доминик отстранился и позволил мне упасть на пол беспомощной грудой кожи и костей.

Он опустился на корточки рядом со мной и схватил за подбородок. Пальцы жёстко сжимали мою челюсть, разворачивая к нему.

— Открой глаза, — приказал он. Я послушалась. Моё сердце едва подавало признаки жизни, пока я смотрела в эти бездонные чернильно-чёрные глаза.

Краем сознания я слышала, как Трейс бьётся об дверь, пытаясь вышибить её. Но я понимала, что уже слишком поздно.

— У тебя есть сорок восемь часов, чтобы отделаться от Ромео и прийти в поместье на закате. — Его голос звучал едва ли громче шёпота, но в нём было столько силы, что можно было бы свернуть горы. Потому что это был приказ — безоговорочное внушение, и я не смогу ему сопротивляться. — И да, ангел, произошедшее должно остаться только между нами.

Малая часть меня осознавала, что я всё ещё жива и что он собирается уйти — через то же окно, через которое вошёл. И эта часть уже тосковала по нему. Тосковала по его прикосновениям и запаху, по мужчине, которым он некогда был. Но другая часть меня, та, что здравая, поклялась забрать всю ту власть, что он имел надо мной, и использовать её, чтобы растоптать его сердце.

В этот момент дверь распахнулась, и Трейс оказался рядом со мной. Его взгляд был полон боли и тревоги, брови напряжённо сведены. Я знала, что это из-за меня, из-за того, что я позволила Доминику сделать со мной, и потому я всем своим существом ненавидела себя за это. Я здесь не жертва, а соучастница. Во всех отношениях.

Перестану ли я когда-нибудь поступать так с Трейсом? Раз за разом топтать его чувства?

Возможно, что нет… Я сокрушена. Безнадёжно испорчена. Рано или поздно он это поймёт.

Эти мысли быстро пролетают в моей голове, слишком мимолётные, слишком далёкие, чтобы уцепиться за них, и затем мир погружается во тьму…

Всё как я люблю.

7. РЕГРЕСС

Я очнулась некоторое время спустя в спальне Трейса с пульсирующей болью на затылке и ноющей раной на сердце. Первые несколько секунд я не могла понять, что же произошло и как я здесь оказалась, но затем я заметила Трейса, сидящего в кресле, с искажённым от беспокойства лицом, и воспоминания разом нахлынули.

Я вспомнила, что со мной сделал Доминик. И в каком состоянии я была, когда меня нашёл Трейс.

Стыд и раскаяние обрушились на меня неподъёмным весом. Горло сжалось при мысли о