Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» - Кристофер Браунинг

И здесь мы возвращаемся к взаимоусиливающим факторам войны и расизма, отмеченных Джоном Дауэром, в сочетании со скрытым влиянием постоянной пропаганды и индоктринации. Всепроникающий расизм и обусловленное им отстранение исполнителей от своих еврейских жертв помогали большинству полицейских соответствовать нормам своего непосредственного окружения (батальона) и общества в целом (нацистской Германии). Здесь сказывались годы антисемитской пропаганды (и десятилетия назойливого немецкого национализма еще до установления нацистской диктатуры) и фактор поляризации в военное время. Противопоставление «расово превосходящих» немцев и «расово неполноценных» евреев, занимавшее центральное место в нацистской идеологии, легко сочеталось с образом Германии, со всех сторон осаждаемой врагами. Если можно усомниться в том, что большинство полицейских понимало или разделяло теоретические аспекты нацизма в том виде, в котором они преподносились в пропагандистских брошюрах СС, то не менее сомнительно и то, что они были абсолютно невосприимчивы к «влиянию эпохи» (если вновь воспользоваться выражением лейтенанта Друккера), к несмолкаемым заявлениям о превосходстве немцев и разжиганию ненависти и презрения к еврейскому врагу. Ничто так не помогало нацистам вести расовую войну, как сама война. В военное время, когда обычным делом становится выведение противника за рамки человечества и человечности, было очень легко включить евреев в совокупный «образ врага», по-немецки – Feindbild.

В свою последнюю книгу «Канувшие и спасенные»[21] Примо Леви включил эссе под названием «Серая зона» – пожалуй, самое глубокое и волнующее размышление этого автора о Холокосте{518}. По мысли Леви, вопреки нашему естественному стремлению к проведению четких границ, историю лагерей «нельзя свести к двум блокам – жертв и гонителей». Он страстно убеждал: «Наивно, абсурдно и исторически неверно полагать, что такая инфернальная система, как национал-социализм, делает своих жертв святыми; напротив, она обесценивает их, делает их похожими на себя». Пришло время присмотреться к обитателям «серой зоны», раскинувшейся между упрощенными образами преступника и жертвы. Леви сосредоточил свое внимание на «серой зоне protekcja (коррупции) и коллаборационизма», процветавшей в лагерях среди самых разных категорий жертв: от «живописной фауны» функционеров низшего звена, пестующих свои крошечные привилегии, недоступные другим заключенным, до по-настоящему привилегированной сети капо, имевших возможность «совершать самые худшие злодеяния» просто по прихоти, и до ужасной судьбы узников из зондеркоманд, которые продлевали себе жизнь, обслуживая газовые камеры и крематории (идея зондеркоманд и их создание, по мнению Леви, были «самым дьявольским преступлением» национал-социализма).

Сосредоточившись на спектре поведения жертвы в серой зоне, Леви осмелился предположить, что в эту зону входили и преступники. Даже эсэсовец Мусфельд из крематориев Биркенау, чья «ежедневная порция убийств была щедро приправлена произвольными и прихотливыми выходками, отмеченными его изобретательной жестокостью», не был «монолитом». Наткнувшись на шестнадцатилетнюю девочку, чудом выжившую и обнаруженную при очистке газовых камер, растерявшийся Мусфельд какое-то время колебался. В конце концов он приказал казнить ее, но сам поспешил удалиться с места казни. Одного «мгновения жалости» было мало для того, чтобы «простить» Мусфельда, и в 1947 году его заслуженно повесили. Но этого мгновения все же хватило, чтобы «поместить и его, хоть и с самого края, в серую полосу, в зону неоднозначности, порождаемой режимами, основанными на терроре и подобострастии».

К идее Леви о серой зоне, в которой оказываются как жертвы, так и преступники, необходимо подходить с осторожной оговоркой. В серой зоне преступники и жертвы не были зеркальными отражениями друг друга. Преступники не становились в один ряд с жертвами (как многие из них впоследствии утверждали) тем же путем, каким некоторые жертвы становились соучастниками преступлений. Отношения между преступником и жертвой не были симметричными. Диапазон выбора, имевшийся у тех и других, был совершенно различным.

Тем не менее спектр серой зоны Леви кажется вполне применимым к 101-му резервному полицейскому батальону. В нем определенно присутствовала доля людей, приближавшихся к «самому краю» серой зоны. На ум сразу приходит лейтенант Гнаде, который в самом начале срочно вывез своих подчиненных из Минска, не желая участвовать в массовых убийствах, но позднее научился получать от экзекуций удовольствие. Вспоминаются и многие рядовые полицейские, которых в лесу на окраине Юзефува охватил ужас и которые впоследствии регулярно вызывались добровольцами для участия в расстрельных командах и «охоте на евреев». Как и Мусфельд, они должны были испытать то краткое «мгновение жалости», но простить их на этом основании нельзя. Ведь и находившийся на другой границе серой зоны лейтенант Бухман – самый заметный и откровенный противник кровавых акций батальона – как минимум однажды споткнулся. В отсутствие своего покровителя майора Траппа он, получив из местного отделения полиции безопасности в Лукуве прямой приказ, тоже повел своих людей убивать, после чего вскоре перевелся обратно в Гамбург. И в самом центре серой зоны преступников стояла жалкая фигура самого Траппа, который «рыдал как ребенок», отправляя своих подчиненных убивать евреев, а также фигура прикованного к постели капитана Хоффмана, чье тело протестовало против злодеяний, на которые дал согласие его разум.

Конечно, поведение любого человека – очень сложный феномен, и историк, пытающийся «объяснить» его, всегда выглядит несколько самонадеянным. Когда же речь идет о группе численностью около 500 человек, давать какое-то общее объяснение их коллективному поведению еще более рискованно. Какой же напрашивается вывод? Прежде всего, история 101-го резервного полицейского батальона оставляет в душе чувство сильнейшей тревоги. Это история обычных людей, но не всех людей. Полицейские батальона много раз оказывались перед выбором, и большинство из них совершило страшные злодеяния. Но убийц нельзя оправдать тем, что любой человек, оказавшийся в аналогичной ситуации, действовал бы так же, как они. Ведь и среди них были те, кто отказался убивать, а некоторые остановились после первых убийств. Ответственность в конечном итоге сугубо индивидуальна.

Однако при всем этом коллективное поведение 101-го резервного полицейского батальона заставляет сделать очень тревожные выводы. Существует множество обществ, традиционно пораженных расизмом и находящихся в плену осадной ментальности, мыслящих в категориях войны и военной угрозы. Повсюду общество воспитывает своих членов в уважении и преклонении перед авторитетом, иначе оно вряд ли вообще смогло бы функционировать. Повсюду люди стремятся продвинуться по карьерной лестнице. В каждом современном обществе сложность жизни и порождаемая ею бюрократизация и специализация ослабляют чувство личной ответственности у тех, кто стоит у руля официальной политики. Почти в любом коллективе социальное окружение оказывает чудовищное давление на поведение людей и диктует моральные нормы. Если люди из 101-го резервного полицейского батальона при таких условиях смогли стать убийцами, то какая группа людей сумеет не повторить их путь?

Четверть века спустя

Эта книга была впервые