Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» - Кристофер Браунинг

неадекватность юридической расплаты, настигшей виновников после войны. Другой же массив публикаций фокусировался на продолжающемся споре о мотивации{536}. Как историк может объяснить, почему полиция порядка вела себя так, а не иначе? Если полицейских не принуждали действовать против их воли, почему они предпочли убивать? Отчего они стали воспринимать свои действия как неприятные, но необходимые или же как оправданные и даже похвальные?

В этой книге я ссылаюсь на классические работы Стэнли Милгрэма, посвященные послушанию или покорности авторитету, и Филиппа Зимбардо, исследующие ролевую адаптацию. Кроме того, я сделал серьезный акцент на конформизме как ключевом факторе, позволяющем осмыслить поведение полицейских 101-го РПБ и объяснить его групповую динамику. При этом мне стоило сослаться и на работу Соломона Аша. Дэниэл Голдхаген полагал, что обращение к социальной психологии, с одной стороны, не дает ничего существенного, а с другой – снимает с полицейских моральную ответственность за содеянное. Уже после завершения того спора несколько социальных психологов представили свои работы, которые, по моему мнению, особенно важны и могут помочь нам объяснить поведение участников геноцида. В книге Becoming Evil: How Ordinary People Commit Genocide and Mass Killing («Становление зла: Как обычные люди устраивают геноцид и массовые убийства») Джеймс Уоллер попытался использовать «четырехступенчатую модель» для объяснения того, что заставляет «обычных людей» совершать «необычное зло»{537}. Первая ступень – это врожденные и универсальные аспекты человеческой природы, появившиеся в ходе эволюции. Уоллер обозначает их как этноцентризм, ксенофобию и стремление к социальному доминированию. Вторая – это факторы, формирующие наклонности преступников: системы культурных представлений, моральная отстраненность и рациональное стремление к личной выгоде. Третья включает факторы, образующие непосредственный социальный контекст: это профессиональная социализация, привязка к своей группе и слияние роли и личности. И наконец, четвертая ступень – это факторы, влияющие на то, как преступники определяют или воспринимают своих жертв: мышление в категориях «мы – они», дегуманизация и перекладывание вины на жертву. Это явно очень широкий и универсалистский подход, но оставляющий место и для исторической специфики. Это последовательный отказ от любого однопричинного объяснения, наделяющего избыточным весом какой-либо один аспект, который относится либо к национальной системе культурных представлений преступника, либо к социальному контексту (например, конформизм как следствие привязки к своей группе). И это та модель, которая рассматривает культурные и ситуационные факторы как дополняющие и усиливающие друг друга, а не как дихотомические или взаимоисключающие объяснения человеческого поведения.

Второй важнейший вклад со стороны социальных психологов, по моему мнению, сделал Леонард Ньюман{538}. Он подробно останавливается на пренебрежительной оценке социальной психологии у Голдхагена, одновременно обращая внимание на более широкое значение этой дисциплины для объяснения поведения преступников. Как и Уоллер, Ньюман отвергает «ложную дихотомию» когнитивного и ситуационного, или, иначе, диспозиционного и контекстуального, объяснений. Когнитивное объяснение Голдхагена является всего лишь утверждением о «согласованности между отношением и поведением», которое отвечает за некоторые, но определенно не все аспекты человеческого поведения и не может считаться удовлетворительным для понимания такого сложного феномена, как действия виновников Холокоста. Как отмечает Ньюман, существует динамическая взаимосвязь между личностью и ее склонностями, с одной стороны, и ситуационными обстоятельствами – с другой. Если личное отношение может формировать поведение, то верно и обратное. Согласно теории когнитивного диссонанса, люди испытывают дискомфорт, когда оказываются вовлечены в деятельность, противоречащую их убеждениям и взглядам. В частности, оказавшись в ситуации, в которой им трудно изменить свое поведение, они стремятся уменьшить расхождение между поступками и мыслями путем изменения последних, придумывая себе различные оправдания и рационализируя то, что они делают. И они более подвержены этому в ситуации «навязанного согласия» (путем мягкого принуждения, такого как групповой конформизм и товарищество), чем находясь под прямым давлением.

В частности, когда рассматриваемое поведение включает в себя причинение ущерба другим людям, виновник ущерба склонен воспринимать свою жертву как заслуживающую наказания – психологическая реакция, известная как «феномен мировой справедливости». Этот процесс в свою очередь создает порочный круг все большего бессердечия и жестокости в причинении ущерба и дегуманизации/обесценивания жертвы. Вследствие «фундаментальной ошибки атрибуции» люди склонны игнорировать степень воздействия собственных поступков на других и указывать на униженное и несчастное положение жертвы как на еще одно доказательство ее врожденной неполноценности или даже недочеловечности.

Помимо того что поведение может менять личное отношение, еще одним аспектом динамической взаимосвязи между диспозицией и ситуацией является то, что сами ситуации не статичны и не объективны. Они скорее субъективны, так как воспринимаются, истолковываются и интерпретируются находящимися в них людьми. В частности, Ньюман отмечает, что благодаря феномену, названному им «множественным невежеством», большое количество индивидуумов сумели приспособиться к «иллюзорной норме», заключавшейся в том, что почти все их товарищи по батальону поддерживали убийство евреев, даже если сами эти индивидуумы в большинстве своем никогда не стали бы причинять евреям вред по собственной воле. Коллективное поведение группы – это не просто сумма индивидуальных склонностей. Оно формируется тем, как члены группы воспринимают друг друга и группу в целом, а также ситуацией, в которой они все вместе находятся.

Вопрос о том, как именно полицейские воспринимали институциональные нормы полиции порядка и ситуацию, когда они оказались оккупантами и проводниками расовой политики нацистов в Восточной Европе, стал предметом рассмотрения двух исследователей – Эдварда Вестермана и Юргена Маттеуса. Они изучили «корпоративную культуру» полиции порядка и ее практики идеологической обработки. Как указывает Вестерман, «корпоративная культура устанавливает границы приемлемого поведения, определяет институциональные цели и задает стандарты членства в группе»{539}. После проведенной Гиммлером в 1936 году централизации всей германской полиции он вместе с шефом полиции порядка Куртом Далюге попытался провести слияние полиции порядка с СС на уровне институтов, а также трансформацию ее корпоративной культуры путем одновременной милитаризации и нацификации. Важнейшим элементом процесса нацификации было закрепление антисемитизма и антибольшевизма в качестве институциональных норм, в то время как милитаризация создавала этику, основанную на понятиях долга, товарищества и абсолютного повиновения. Вместе они превратили полицейских в «идеологических бойцов» путем расширения «границ приемлемого и желательного поведения», сделав массовое убийство идеологических врагов одновременно «приемлемым и желательным»{540}. Иными словами, если Голдхаген видит причину появления «добровольных палачей» в многовековом систематическом насаждении элиминистского антисемитизма, свойственного немецкой культуре, то Вестерман рассматривает этих «идеологических бойцов» как расчетливо созданный, но скороспелый продукт институциональной культуры нацифицированной и милитаризированной германской полиции.

Юрген Маттеус также доказывал, что идеологическая обработка полиции порядка была недостаточно исследована и слишком поспешно отвергнута в качестве фактора, влиявшего на поведение полицейских{541}. Однако, непосредственно познакомившись с пропагандистскими материалами, он пришел к более комплексному выводу относительно их эффективности, чем