Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» - Кристофер Браунинг

предложенная Вестерманом базовая модель «согласованности между отношением и поведением», согласно которой «идеологические бойцы» действовали в соответствии с институционально привитыми идеологическими представлениями. Маттеус отмечает, что уже в 1933 году между полицией и новым режимом существовала «идеологическая близость» и что полиция, как правило, отказывала немецким евреям в защите от нападок со стороны партийных активистов. После централизации германской полиции в 1936 году полицию порядка воспитывали с помощью подготовленных в недрах СС пропагандистских материалов, которые изображали евреев наиболее опасным врагом немецкого народа и возлагали на них вину за либерализм, марксизм/большевизм, эксплуататорский капитализм, масонство, пацифизм и «политизированную» церковь. Нацистскую политику в отношении евреев, понимаемую как вопрос «самообороны», диктовали не эмоции, а «хладнокровная объективность» расовых принципов. На рубеже 1938–1939 годов эсэсовские публикации указывали на необходимость «полного решения» еврейского вопроса путем либо Umsiedlung (переселения), либо Vernichtung (уничтожения). В декабре 1941 года в одной из подобных публикаций предсказывалось, что к концу войны Европа будет свободна от евреев. В то же время другие обучающие материалы пытались поддерживать образ полиции как воплощения корректности, профессионализма, неподкупности, идеализма и порядочности.

Маттеус утверждает, что, за исключением пары особо вопиющих случаев, таких как самые первые зверства 309-го полицейского батальона в Белостоке, историку сложно доказать «прямую причинную связь» между идеологической обработкой и участием в массовых убийствах. Но он тем не менее полагает, что индоктринация во многих отношениях «способствовала» участию полицейских в убийствах. Она ослабляла «сдерживающие механизмы» и обеспечивала «легитимацию» тем, кто пытался рационализировать или оправдать жестокие массовые расправы, поскольку представляла их действия как выполнение «нелегкого долга» и «исторической миссии», которая согласно объективным расовым принципам являлась необходимой самообороной. Для тех, кому этого было недостаточно, она проводила связь между убийством евреев и другими оправданными миссиями, такими как ведение антипартизанской войны или разгром коммунизма. Также она обеспечивала «фасад» или прикрытие для других мотивов – жадности, садизма, возможности безнаказанно мучить и убивать, которые сами полицейские хотели бы скрыть от себя. Одним словом, эти пропагандистские материалы обеспечивали широкий выбор антисемитских лозунгов и утверждений, откуда полицейские могли черпать по своему выбору, чтобы облегчить и сбалансировать когнитивный диссонанс, переживаемый многими из них с началом массовых убийств.

Клаус-Михаэль Малльман в своей статье о полиции порядка как «пехотинцах» «окончательного решения еврейского вопроса» в Восточной Европе также указывает на тесную связь между ситуацией, в которой оказались полицейские на советской территории, и практическим применением нацистской расовой идеологии{542}. Глубина идеологической обработки полиции порядка, по словам Малльмана, была «переоценена». Ее влияние проявлялось не столько в идеологическом фанатизме или в том, что он называет «идеологическим фундаментализмом», сколько в более размытом изменении мышления и взглядов полицейских, выразившемся в том, что христианские ценности стали считаться гуманитарной ахинеей, а традиционные представления о рыцарском поведении солдата – уделом слабаков и трусов. Она стимулировала полицейских мыслить в категориях «расы господ» и «недочеловеков», превосходства немцев и неполноценности местных жителей, что могло включать в себя целый спектр антиеврейских позиций: от отвращения и презрения до ненависти и желания уничтожить, но вдобавок облегчало полицейским проведение массовых убийств нееврейского населения.

Кроме того, Малльман обращает внимание на внутригрупповую динамику, влиявшую на повседневную жизнь полицейских. Понятия о мужественности, основанной на грубой силе, и перекрывающий все страх показаться слабым или малодушным были элементами их общего ментального мира, корни которого уходили в донацистскую эпоху. Будучи членами подразделения – первичной группы, образующей их социальную среду, – они опасались изоляции и жаждали товарищества и чувства общности, ценой чего было приспособление к жестокости, а если точнее – участию в расстрелах вместе с остальными. «Избавление от бремени морали» достигалось путем принятия коллективной идентичности. По мнению Малльмана, лишь «сложное сочетание когнитивных и ситуационных факторов», дополняющих и взаимно усиливающих друг друга, может объяснить поведение полицейских как соучастников Холокоста. Но в конечном итоге он, как и Маттеус, приходит к выводу, что «идеологический фактор… был не изначальной движущей силой, а скорее позднейшим успокоительным, не столько толчком к действию, сколько наркотиком после содеянного»{543}.

В отличие от Вестермана, рассматривавшего корпоративную культуру полиции порядка и ее предполагаемое влияние на поведение полицейских, а также Маттеуса и Малльмана, которые сосредоточились на том, как антисемитская идеология проявляла себя в ситуационном контексте операции «Барбаросса», Харальд Вельцер и Томас Кюне попытались обозначить более широкие, общесоциальные рамки, позволявшие или заставлявшие полицейских ценить и принимать то, чем они занимались. По сути, они утверждали, что Голдхаген правильно ставит вопрос о том, почему участие в реализации «окончательного решения» казалось разумным всему немецкому обществу (а не только подразделениям полиции порядка, подвергавшимся идеологической обработке и воздействию конкретных ситуационных факторов), но дает на него неверный ответ.

Харальд Вельцер, совместив исследование конкретного случая (45-го резервного полицейского батальона) с социально-психологическими теориями и изучением исторического фона, поставил два больших вопроса: как и почему в Германии после 1933 года произошло столь стремительное и полное изменение «нормативных критериев» и почему почти все «обычные люди» в подразделениях типа 45-го РПБ оказались готовы убивать, даже если они делали это с различной степенью энтузиазма, безразличия или отвращения?{544} С точки зрения Вельцера, в результате победы нацистской идеологии произошло переопределение сообщества как совокупности людей, связанных взаимными обязательствами, – от инклюзивного подхода, основанного на представлениях эпохи Просвещения, до исключительности, основанной на расизме и антисемитизме. Эта радикальная перестройка принципов членства в сообществе немцев стала возможна отчасти потому, что исключение евреев и понижение их статуса само по себе приносило психологическое удовлетворение всем включенным в Volksgemeinschaft, «народное единство», и даже тем, кто стоял в самом низу социальной лестницы, ведь оно повышало их собственный статус, а также предоставляло возможность материального обогащения. По мнению Вельцера, важнейшим поворотным пунктом для установления этих новых социальных норм был не 1941 или 1939, а 1933 год. Степень, в которой повседневная социальная практика (помимо любого сознательного усвоения нацистской идеологии и пропаганды) адаптировала исключение евреев из сообщества людей, связанных взаимными обязательствами, определяла широту усвоения новой «нацистской морали». Ключевым элементом этой «морали» было то, что «решение еврейского вопроса» даже путем радикальных мер – «хорошее и важное» дело, что «работа» в этом направлении сложна, но оправдывает усилия и что окончательной целью является создание сообщества без евреев. Каким бы невообразимым это ни казалось в самом начале, в итоге для немцев связь между лишением евреев собственности и их убийством, с одной стороны, и ощущением преступности или аморальности происходящего – с другой, оказалась разорвана.

Затем Вельцер рассмотрел, как «обычные люди» из 45-го резервного полицейского батальона превратились в добровольных убийц. Вслед за Голдхагеном Вельцер утверждает, что при получении приказа убивать исполнители сталкивались