Богословие истории как наука. Метод - Михаил Легеев

Он был более пространным, и начинался следующим образом.

Большой дом. Кажется, это дом нашей семьи, в нём живём я и моя супруга. В доме пустынно и даже одиноко, как-то голо, и мы сами больны. Несмотря на слабость, отправляемся на прогулку. Вдвоём идём по дорожке от дома, недомогание уже незаметно. По пути нам встречается знакомый священник, у которого мы берём благословение. Он говорит нам лишь одну и пока неясную фразу: «Сегодня будут совершаться четыре литургии». Мы идём дальше. Нас окружает лес, дорога широка. Через некоторое время выходим на открытое пространство – очень большую площадь, посредине которой стоит огромное одноэтажное прямоугольное здание без признаков архитектуры, в нём лишь три отдельных довольно широких входа. Мы заходим в первый.

Большой зал с креслами. Кинотеатр. Скоро начнётся «общее дело», но нас ожидаемое веселье не прельщает, и мы выходим. Идём дальше…

Второй вход. Заходим. Здесь проповедник; по-видимому, какое-то протестантское собрание, слова о Боге, о любви… Выходим и идём дальше, к третьему входу.

Заходим в третий. Вот, здесь, кажется, наконец, наше! Виден хор, слышны православные песнопения. Точно, наше!

Но нет, растёт чувство, что и здесь не наше. Это не служба, а что-то вроде концерта, собрания по интересам. Тоже «общее дело», но не то…

Входы закончились, и мы уходим от огромного безликого прямоугольника и сворачиваем на небольшую отдельную дорожку, идущую от площади обособленно, снова вглубь леса. Три «литургии» остались позади. Дорожка выводит нас на небольшую поляну. На ней стоит красивый православный храм. Подлинная Литургия вот-вот начнётся, и мы останемся здесь, и это здесь навсегда.

Вот – подлинная общинность, подлинное Общее дело. Её прообраз и начало – семья; но и семья будет одинока и не сможет стяжать этого общинного измерения, если она не погрузит себя во Христа, не встретит Его и не соединится с Ним. Когда это происходит, когда мы соединяемся друг с другом и со Христом в таинствах, тогда всякая часть становится целым – не потому, что она сама есть целое, а лишь потому, что она научается преодолевать свою ограниченность. Без этого великого согласия и единства мы ничто! А образ такой трагедии и её преодоления может быть выражен простой семьёй – тоже общиной, но без священной иерархии, без великих исторических пространств; с домом, который представляет собой образ храма, но оторванного от величайшей кафолической полноты или, напротив, соединённого с нею. Храм же, в который приводит всякий подлинный и неприметный путь, есть образ всей полноты Церкви, хотя сам по себе и является пребывалищем общины – части, а не целого.

Сон третий. О дворце

Ещё спустя немногое время я увидел третий чудесный сон. Он оказал на меня самое сильное действие.

Этот сон о доме, точнее, о дворце; в богословском смысле – об обителях, а ещё в более возвышенном – о царстве, которое ожидает каждого человека, укоренившегося со Христом в Церкви.

Хотя я сам лично был участником всех трёх снов, но именно этот сон был каким-то особенным образом обо мне самом…

Начинался он так.

Мы идём по дороге вдвоём с моим духовником, иеромонахом Мефодием, окружающее нас пространство неопределённо. Различаются только пруд, находящийся в низине, к нему идёт спуск, располагающийся немного сбоку и сзади нас, а также небольшой дом по другую сторону дороги. И пруд, и дом не имеют ясных очертаний – они скорее символы, образы двух устремлённых векторов движения вниз и вверх.

Мой спутник на минуту оставляет меня одного. Он идёт к дому, поднимается по приставной лестнице – куда-то ввысь… Память стёрла происходящее здесь, но возможно, что и сам сон не дал мне ясной картины. Кажется, он читает какие-то строки письма. Спустившись, он берёт в руки что-то тяжёлое, как будто похожее на цепь, возможно, это какой-то иной предмет, далее идет уже вниз, по спуску, и забрасывает бесформенный предмет далеко, насколько можно, в воду.

Детали сна стёрлись из памяти, но совершенно ясно сохранилось ощущение – возникшее уже тогда, сразу – духовной осмысленности происходящего, связанности его с моей личной духовной жизнью. Это и повеления Божии обо мне, замысел Божий – существующий о каждом человеке, хотя и не всегда исполняемый самим человеком или исполняемый лишь отчасти, – общие очертания моего пути, данные свыше, которые уже я сам лично призван наполнить конкретным содержанием своих мыслей, чувств, желаний и дел; ещё не «Книга Жизни», но уже книга волений Божиих о каждом человеке… Но это и мой личный труд, отвержение и отсечение всякой ограниченности, греховности, всего недостойного, оставление его в океане страстной стихии человеческой или, напротив (другой образ), потопление «греховного человека» в водах покаяния, этого «второго крещения», но и в «водах» Духа Святого, омывающих всякое усилие человека на его пути к Богу. Всё это, весь духовный путь человека, не совершается им лишь от своего разумения, но направляется и корректируется духовным наставником, Церковью, Богом. Увиденный образ сна – залог, схема, план, направление, задаток наших возможностей, которые мы способны осуществить или не осуществить в жизни…

Мы молча продолжаем свой путь. Вдруг оказываемся в здании, как бы во дворце. Перед нами две створки дверей. Отец Мефодий распахивает их передо мной, я прохожу вперед, затем он… Мы идём и идём, как будто бесконечно по прямой, и перед нами вновь и вновь возникают новые двойные створки дверей, бесконечные анфилады залов, залитых светом, украшенных золотом и резьбой (похоже на Зимний дворец, но без картин и предметов искусства), и каждый раз на подходе к очередным створкам дверей мой духовный наставник распахивает их и пропускает меня вперёд, со смирением открывая мне дальнейший путь.

Это сон о человеке – человеке «как Церкви», по слову преподобного Макария Египетского и других святых. Если отдельно взятый человек, к которому обращён Христос, не станет Церковью в себе самом – через свой труд и через водительство и живую цепь преемства, нить церковного опыта, нить жизни, непрерывно протянутую от Самого Христа, через Его учеников и учеников Его учеников и т. д. к нам, – то окажется невозможным и грандиозный исторический путь всей Церкви, окажется невозможной и жизнь её общин, и не потому, что этот человек является их условием – это вовсе не так! – но потому, что жизнь общины, да и жизнь Церкви как целого, устроенная свыше, ипостасно соткана из отдельных людей, «живых камней» истории. Этот путь поступенен, он призван открывать человеку новые и новые горизонты богообщения, которым нет конца. Вместе с тем, этот путь,