Богословие истории как наука. Метод - Михаил Легеев

отношениями «первого» и «многих», освящаемыми и запечатлеваемыми Духом Святым. Более того, если ипостасные существование и рост каждого экклезиологического масштаба обеспечиваются отношениями «первого» и «многих» (т. е. его главы и членов), то таковые ипостасные существование и рост Церкви, взятой в полноте её внутренней структуры, будут обеспечиваться произволениями и выбором перихорестически взаимодействующих друг с другом масштабов этой структуры, т. е. образов бытия Церкви, начиная от отдельной человеческой персоны, т. е. человека как Церкви, и заканчивая всей кафолической полнотой.

4.3.3. Заключение

Одним из узловых понятий в богословии истории сегодня стало понятие общения. И практика показала, что само общение может пониматься по-разному.

Исторический подход предполагает понимание общения в качестве результата органического роста. Из Корня-Христа взращиваемое Святым Духом растёт древо Церкви[540] – исторический организм, где всё пребывает в общении: ветви, листья, плоды… Оно растёт на незыблемом основании – самом Христе, на Его Персоне, отличной от ипостасного бытия Церкви, отдельной, хотя и перихорестически включённой в него как в кафолическую целостность особого, уникального образа бытия. С зарождением организма, с ростом его, и даже ещё до зарождения – с его прообразовательного, можно сказать, зачатия и вызревания – растёт и общение, растёт в своих формах, проявлениях, совершенстве.

Возможно другое понимание общения, где само общение становится источником бытия. Попытка своеобразного релятивизма, образно выражаясь, «эйнштейновского переворота» в церковной мысли. Здесь представление об историческом основании – Персоне Христа размыто и заменено представлением об «эсхатологическом Христе», о Христе, «расширенном» до «персоны Церкви», или «корпоративной ипостаси Церкви»; в действительности некоей проекции «будущего совершенства» общения, персонализированного во Христе, в настоящее. При таком понимании общения нет места подлинному историзму, совершенно нет места богословию истории, потому что сама история здесь оказывается превращена в какой-то придаток вечности.

Когда-то подобное обессмысливание истории произошло в богословской системе Оригена. И хотя богословские взгляды современного «эсхатологического направления» совершенно не похожи на взгляды Оригена, а в чём-то даже противоположны им, их роднит именно это несерьёзное отношение к истории, сведение её до обслуживающей и вспомогательной функции, а порой и до терпимого бедствия, до «бедного родственника» вечности.

Но история – не бедный родственник вечности, она – путь в неё, от начала и до конца. До конца самой истории.

Вместо послесловия. Три сна

В бытность мою студентом первого курса духовной семинарии с некоторыми промежутками я видел три сна. Эти сны, очевидно, были чудесными, ощутимо благодатными, совершенно необыкновенными, назидательными, хотя и во многом таинственными. Других чудесных снов я не видел никогда – ни до, ни после этого. Уже тогда каждый из этих снов дал мне нечто назидательное в духовном плане, безусловно нужное и полезное в этом отношении. Однако при этом, как мне кажется, имеющийся в них более глубокий смысл, а также их связь друг с другом, раскрылись передо мной постепенно, лишь спустя много лет. Полагаю, эти сны имеют догматический смысл. Каждый из них заключает в себе определённый смысловой пласт догматического учения о Церкви, которое именно в наши дни с предельной полнотой концентрации и внимания к этой теме пытается осмыслить и сформулировать сама Церковь.

Все три сна я привожу в том порядке, в котором они следовали. Хотя, думается, логика их собственного взаимного отношения, заключающая в себе учение о Церкви, должна быть прямо обратной.

Хотя все три сна были о Церкви, но каждый из них был посвящён отдельному аспекту, лучше даже сказать, масштабу её существования.

Сон первый. О саде

Первый сон, самый короткий, был посвящён кафолической полноте Церкви, Церкви как целому.

За некоторое время до этого сна я размышлял о единстве и кафоличности Церкви и о том, что такое есть Римо-Католическая Церковь, вопреки своему наименованию отколовшаяся от кафолической полноты. Меня беспокоила мысль о том, как эти люди (католики), христиане, по видимому пребывающие со Христом, несомненно любящие Его, вместе с тем оказались вне Церкви как единого и неделимого целого…

И подлинно, так ли это?..

Первый из трёх чудесных снов, который можно было бы назвать сном о саде, рассеял мои сомнения, хотя в то время это было скорее подсознательное чувство, – словесное осознание конкретного решения поставленных тогда вопросов пришло намного позднее.

Содержание его самое простое из всех трёх снов. Оно таково.

Большой сад или парк. Весь он имеет форму квадрата. Внутри тишина, умиротворение и покой. За пределами сада – шум жизни большого города. Этот шум не пугает, он как фон, который почти незаметен. Я гуляю по саду; видимо он подобен Парку Победы в Петербурге, что символично – Церковь, этот райский сад Божий, взращивает всегда и являет ныне, и явит в конце веков высшую и подлинную победу над злом, грехом и смертью, которую принёс Христос.

Итак, я гуляю по саду. Приближаюсь к его границе. Эта граница – окончание самого сада, однако видимой ограды нет. Подходя, ощущаю растущее беспокойство, едва ли не ужас, и вместе с этим наконец вижу саму границу. Это узкая полоса, здесь кончаются деревья сада и слышен шум каких-то подземных механизмов, гул маховиков, которые и сами видны сквозь узкие щели тротуарных решёток, ограждающих сад.

Ужас границы между созданной и благословенной Богом жизнью и какой-то бесплодной искусственностью совершенно необъясним, ведь в реальной жизни мы не встретим ничего подобного – это символика.

И этот ужас – мистический по своему характеру!

И – чувство гибели при переходе через черту!

Просыпаюсь с чувством благодатного соприкосновения с тайной, никогда прежде мною не испытанным. Все вопросы и сомнения относительно полноты Церкви, судеб римо-католиков, границ Церкви и прочая улетучиваются. Опорная точка – мысль о Церкви как о конкретной во всех отношениях, реальной целостности органического характера, теоретически «знаемая» мною и ранее из учебников догматики, катехизисов и прочая – отныне утверждается на каких-то иных, новых глубинах души, в каких-то новых формах, мистических, необъяснимых, человеческих и, одновременно, чудесных, способных дать толчок к проникновению в новые тайны её – Церкви – жизни.

Сон второй. О храме

Спустя некоторое время, может быть, несколько месяцев, я увидел второй чудесный сон; действие его на меня было ещё более сильным.

В то время этот сон приоткрыл для меня смысл подлинной общинности, Общего дела (Литургия, греч. Λειτουργία – общее дело). Теперь же, по прошествии почти двадцати лет, он, как мне кажется, предстаёт в более глубоком своём значении – богословском, открывающем следующий пласт бытия Церкви – её общинное бытие, этот организм в организме, часть в целом.

Этот сон может быть назван также сном о четырёх литургиях, почему –