Фитополис. Город жизни - Стефано Манкузо

что живые организмы состоят из маленьких единиц – клеток; ученый дал им это название потому, что они напомнили ему кельи монахов: cellula в переводе с латыни – клетка или маленькая комната, келья. Другой пример – закономерности наследования признаков, выявленные Грегором Менделем в ходе его легендарных экспериментов по скрещиванию гороха. В общем, переоценить значимость ботанических открытий для развития общих знаний о жизни сложно, и эти открытия совершаются постоянно.

Даже эволюционная теория Чарльза Дарвина основана главным образом на доказательствах из растительного мира. Дарвин посвятил бо́льшую часть своей жизни и своих работ (целых шесть томов и около семидесяти эссе) исследованию растений. Но это огромное количество трудов всегда оставалось в тени других его исследований. Как отметил Дуэйн Изели, то, что Дарвин писал о растениях больше, чем о чем-либо еще, конечно, упоминается теми, кто изучает его научное наследие, «но как бы между делом», с некоторым пренебрежением, «дескать, надо же и великому человеку иногда развлекаться»[7].

Тот факт, что основными достижениями в понимании жизни мы обязаны исследованиям, проведенным на растениях, похоже, ничего не значит для истории науки. Любое открытие, сделанное на подобной основе, имеет для ученого сообщества ограниченную важность, пока оно не будет воссоздано и подтверждено на животных. Скромная, бесконечно далекая от человека нематода вроде Caenorhabditis elegans, состоящей всего из 959 клеток, если использовать ее в качестве образца, может приносить Нобелевские премии, как случалось уже несколько раз. Ее 302 нейронов достаточно, чтобы считать ее достойным объектом научного исследования. В то время как фундаментальные открытия биологов, изначально сделанные при изучении растений, требуют подтверждения на этом червячке, чтобы получить всеобщее признание.

От науки до философии, от экономики до охраны окружающей среды – во всех сферах человеческой деятельности растения приравниваются к нулю, не представляют никакой ценности. Возьмем, к примеру, защиту биоразнообразия – это очень актуальная тема. Сколько вам известно кампаний в защиту носорога, коалы, панды, белобрюхого тюленя, корсиканского оленя, жирафа, синего кита, дельфина? Их сотни. Разумеется, в строгом соответствии с лестницей природы, о которой мы говорили выше: почти все они ограничиваются млекопитающими, редко посвящены птицам, лишь единицы – земноводным (хотя те массово вымирают), рептилиям и рыбами. А что с растениями? Вы когда-нибудь слышали о кампании в защиту воллемии, араукарии узколистной, ели Коямы, каштана американского, дзельквы сицилийской или сардинской аквилегии? Нет. А ведь все эти растения вскоре исчезнут навсегда. Огромное количество видов находится на грани вымирания, но для их сохранения никто ничего не делает. Только не подумайте, что я имею что-то против белобрюхого тюленя или корсиканского оленя; информационные кампании, привлекающие внимание к проблеме сохранения этих видов, нужны и важны. Но почему все наши (крошечные, надо сказать) попытки позаботиться о других видах сосредоточены исключительно на животных? Почему мы заинтересованы (хоть и немного) в этих ничтожных 0,3 % биомассы, представленных животными, и не испытываем ни малейшего интереса к 87 % – растениям? Если рассуждать чисто с эгоистической точки зрения, наша жизнь зависит от растений, а не от животных. Но мы не думаем об этом, потому что они находятся там, внизу, у основания пирамиды, в огромной общей массе бессознательной жизни. Такие далекие и непонятные, что мы не видим их. Просто ресурсы, полезные материалы, они не имеют ничего общего со сложной и превосходящей их во всех аспектах животной жизнью.

Вы все еще не верите, что это так? В 2022 году мы с Джованни Алои, профессором Школы Чикагского института искусств, изучающим изображение природы в современном искусстве, обсуждали, насколько слеп изобразительный мир в отношении растений. Тот наш разговор был связан с его работой над книгой о Люсьене Фрейде, приуроченной к столетию со дня рождения художника. За свою жизнь он создал не менее ста прекрасных картин или рисунков с растениями, но не будь книги Джованни Алои[8], которая привлекла к ним внимание критиков и общественности, да и то в связи с круглой датой, никто не вспомнил бы об этой вовсе не маргинальной части его творчества.

Рассмотрим «Натюрморт с алоэ» (1949): на белом столе изображены саженец алоэ и рыба. Алоэ, недавно выкопанное из земли, демонстрирует голые корни: обычно скрытая часть растения вызывающе предстает перед нашим взором. Растение, лишенное земли, рыба, лишенная воды: два живых существа, помещенных в среду, делающую невозможным их выживание. Помню, когда я впервые увидел эту картину, я задумался, что могло бы стать эквивалентом этого состояния для человека: может быть, нужно нарисовать тело, лежащее на дне моря. Как бы то ни было, картина прекрасная, и это всего лишь одна из ста работ, на которых Люсьен Фрейд изображает растения. Великолепный и никому не известный пласт живописи. Равнодушие, которое к нему питает критика, сближает произведения Фрейда с произведениями любого другого художника, которому вздумалось сделать объектом творчества тра́вы, цветы, деревья и прочие растения. Несомненно, если бы Фрейд писал только их, никто бы и не подумал отмечать сто лет со дня его рождения. Даже мир искусства порабощен незыблемым представлением, будто природа устроена иерархически, человек – на вершине пирамиды, а растения, вместе с камнями и другими неодушевленными предметами, – у основания.

Изображение растений, пейзажей, животных, отдельных персонажей и, наконец, групп людей или выдающихся личностей – вот иерархия жанров живописи согласно теории придворного историка Людовика XIV Андре Фелибьена, сформулированной в 1668 году: «Тот, кто создает прекрасные пейзажи, выше того, кто изображает только фрукты, цветы или ракушки. Кто рисует живых животных, ценится выше, чем тот, кто запечатлевает лишь мертвое и неподвижное; а поскольку тело человека – самое совершенное творение Бога на земле, несомненно и то, что тот, кто, подражая Богу, изображает человека, превосходит всех остальных. <…>…Художник, который рисует только портреты, еще не достиг высочайшего совершенства в живописи и не может претендовать на честь, которой заслуживают более искусные мастера. Для этого нужно перейти от изображения одного человека к изображению нескольких людей; нужно взаимодействовать с историей и преданиями; вам до́лжно показывать великие дела, как делают историки, или приятные вещи, как делают поэты; поднявшись еще выше, необходимо через аллегорические сюжеты изображать добродетели великих людей и высшие тайны, будто покрывая их вуалью предания»[9].

Согласно этой теории живописи, натюрморты, на которых изображены в том числе и растения, томятся в самом низу иерархической лестницы, их создание – ничто по сравнению с высочайшим мастерством, необходимым для написания человеческих портретов.

История западной цивилизации отличается упорным безразличием к подавляющему большинству живых существ. Века идут, но, стоит кому-то увлечься растениями, избрать их объектом исследования, изображения, описания, он