Стеклянные дома - Франческа Рис

лисичками и щавелем. И, может, хека? Обожаю к нему солерос[87]. Он так приятно жуется.

Официант доброжелательно улыбнулся. Когда он ушел, Олуэн сказала:

– Ну ведь если бы этого на самом деле не происходило, я вряд ли решила бы взять это в качестве контекста, правда?

– Извини?

– Восьмидесятые.

– А. Ну да, да, конечно. Послушай, ну это в любом случае просто кайф. Мне нравится, что оно там у тебя просто зловеще маячит где-то на фоне, и фильм на самом деле как бы совсем и не об этом. Думаю, это классно сработает. К тому же будет очень полезно для привлечения финансирования – ну, сама понимаешь. Может, удастся стрясти деньжат с Уэльса.

Принесли вино. Олуэн подержала его на языке, не глотая: нотки дуба, цитрусовых и персика.

– Возможно, это звездный час для валлийцев, – мечтательно произнес он.

Она прислушивалась к звукам, которые создавали фон для его пустой болтовни: к другим голосам, которых было так много, что слова теряли смысл; побрякиванию столовых приборов и фаянса; плеску воды, разливаемой по стаканам; к шагам официантов по паркету; изысканно приглушенным отголоскам подборки Джона Колтрейна, которую потихоньку, едва заметно, разбрызгивали колонки стереосистемы. Гладкие линии бара отсвечивали медью, кто-то попросил вина, которое было бы «длительной мацерации[88], но все-таки не слишком». Олуэн попыталась представить себе в этой обстановке Гетина. Интересно, как бы он себя повел – смутился бы или ощетинился?

– …и финальная сцена меня просто убила. Как он ведет за собой деревенских парней, и на них женские платья и лица выкрашены краской, и как они сжигают чучело полицейского. Получится жутковато. Такой, знаешь, оккультный ужас. Как ты вообще все это придумала?

Она проглотила вино, которое катала по языку.

– Откопала, когда собирала информацию. В основе – старинный народный обычай, который называется Ceffyl Pren. В переводе – «деревянная лошадь». Это был у них такой вид самосуда. Мужчины одевались в женскую одежду, чернили лица и вершили правосудие над теми, кто преступил моральный закон – ну, доносил, прелюбодействовал, воровал, плохо обращался с рабочими… Согрешивший подвергался ритуальному унижению на глазах у местных жителей. Типа, высшая мера позора.

Том кивнул.

– Потрясающе. И эта история с переодеванием – так круто!

Она вежливо улыбнулась.

– А лица надо будет выкрасить зеленым вместо черного – как теперь делают танцоры морриса[89].

– Хорошо, – согласилась Олуэн.

– Господи, я тебе вообще рассказывал о том, как в Оксфорде увлекался моррисом?

Олуэн выручил официант, который принес закуски. Том сдернул со стола салфетку и воскликнул:

– А какой ты аудиовизуальный ряд собрала! Для сценарной заявки необычно, но мы были в восторге.

При мысли о видеозаписях у Олуэн опять перехватило дыхание, и она забеспокоилась, что ничего не сможет съесть. Том поболтал остатками вина в бокале, в нем отразились лучики света.

– А кто этот парень в интервью?

Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы (в последнее время с ней это часто случалось) и пошире распахнула веки.

– Имо в него просто влюбилась. Так и вижу, как к нему выстраиваются очереди за автографом. Он актер?

– Ты показывал видео Имоджен?

Официант вернулся с корзинкой ароматного хлеба и спросил, как им вино. Том заказал еще два бокала «чего-нибудь похожего, но, может, немного поприкольнее», и Олуэн решила напиться.

– Где ты его нашла? Ричард Бертон поколения Х! Просто взгляд невозможно оторвать. А этот кусочек, где он начинает рассказывать о том, как умерла его мать, и у него прямо на лице отражается, насколько ему тяжело держать себя в руках. Боже. Неужели он правда не профи? – Том почесал бороду: признак, что у него появилась какая-то мысль. – А как ты смотришь на то, чтобы в фильме использовать побольше его личной истории? В сценарной заявке этого нет, но кое-что из того, что он говорит в интервью на твоих кассетах, например про отца… – Том изобразил, как бьет себя клинком в грудь, – и дальше, где он говорит про то, что его профессия постепенно исчезает… Я понимаю, что фильм в целом абстрактный, но ведь хорошая душещипательная история – это всегда беспроигрышно, согласна?

Олуэн поморщилась.

– Не знаю. Мне эта идея не очень близка. Фильм ведь вообще не об этом.

Том успешно выковырнул моллюска из раковины и сказал:

– А может, ему следует быть именно об этом? Я встречался с потенциальными спонсорами, и, честно говоря, всем интересно, чтобы ты хорошенько раскрыла этого главного героя… Конечно, нам не нужен фильм о страданиях рабочего класса, но, знаешь… может, добавить совсем немножечко страданий рабочего класса? Образность Николаса Роуга, предыстория, как у Кена Лоуча?

Она состроила гримасу.

– Я подумаю.

Протирая губы салфеткой, Том сказал:

– Да, обязательно подумай. Не хочу опережать события, пока еще нет окончательной договоренности, но при таком раскладе перед нами открываются потрясающие возможности. А финансирование нам точно понадобится.

Она старалась не думать об этом – о финансировании.

– Боже, чтоб я так жил. Улитки просто чума. И для окружающей среды какая польза.

Вообще о деньгах. О том, как они будут жить.

* * *

Когда она вернулась, Джеймс сидел за кухонным столом перед раскрытым ноутбуком. Он произнес ее имя, и Олуэн поняла: что-то не так.

– Ты сегодня рано, – проговорила она заботливо, бросая ключи на стол.

Он ничего не ответил, а когда она заставила себя встретиться с ним глазами, сказал:

– По-моему, тебе стоит присесть.

Ей показалось, она ощутила потрясение физически, – удар был невыносим. Она не хотела, чтобы он узнал об этом вот так, прежде чем она уйдет.

– Джеймс, – начала она осипшим голосом.

Он закрыл глаза.

– Послушай, не сердись на меня, но сегодня утром, когда я поднял с пола эти открытки…

– Открытки, – повторила она.

– Те, что прислали тебе, пока нас не было.

Джеймс подтолкнул карточки к ее краю стола.

– Я заметил, когда их поднимал, что на всех написано одно и то же, и мне это показалось странным.

Олуэн в оцепенении перевернула первую.

– Я подумал, что, наверное, это всё любовные записочки от твоего дровосека: они все были на валлийском.

Олуэн прочитала два слова, написанные слева от адреса.

– В общем, не сердись. Я понимаю, что это звучит безумно, ревниво и просто ужасно, но… Я вбил эти слова себе в телефон и потом на работе посмотрел на компьютере перевод.

Она перевернула следующую открытку, потом – следующую.

Джеймс понизил голос:

– Это означает «Убирайся домой».

Cer adre. Четыре раза. Рядом с ее лондонским адресом. Олуэн, не мигая и не произнося ни звука, смотрела на эти два слова. Джеймс решил, что она напугана и растеряна, и схватил ее ладони.

– Я слегка распереживался – и вернулся домой, чтобы перепроверить, действительно ли там написано именно это. А потом вспомнил, что была еще и посылка, так что, слушай, не сердись, но я