Стеклянные дома - Франческа Рис

щекам, голым рукам и ногам, но она не замечала и того, что вся мокрая. Гет открыл дверь сразу.

– Господи. Тебя хоть выжимай. Не стой на пороге, заходи.

Целеустремленность, которую Олуэн ощущала с тех пор, как попрощалась с Джеймсом, постепенно утекала – с той же неизбежностью исчезает в сливе кухонной раковины вода.

– Проходи скорее, пойдем на кухню. Я чайник поставлю.

Он шагнул за порог и, положив ладонь на поясницу Олуэн, втолкнул ее в дом. У нее защемило в груди при виде его босой ноги, ступившей на уличный придверный коврик, и от ощущения его руки, которая мягко касалась ее кожи сквозь мокрый хлопок платья. Она прошла за ним в кухню, приказывая себе во что бы то ни стало сохранить решимость.

– Я так понимаю, он уехал? – тихо спросил Гет, опуская чайные пакетики в кружки.

Она кивнула.

Чайник закипел.

– Знаешь, а он, похоже, хороший человек. С учетом всех обстоятельств.

Она обхватила голову руками.

– Хороший.

Гет принес ей чай, но садиться за стол не стал. Оперся локтями о столешницу и уставился в пол.

– Ну что ж, давай, – сказал он наконец.

– Что?

– Говори то, что собиралась сказать.

Она закрыла глаза.

– Говори.

Перед последним слогом что-то в его голосе хрустнуло, и Олуэн почувствовала, как жар разливается по переносице, обжигает горло. Шли секунды, а может, даже минуты, и ей хотелось остаться в каждой из них, чтобы отложить неотвратимость будущего, в котором придется предпринимать какие-то действия.

– Знаешь, – проговорил он после затянувшейся паузы, и было слышно, какого нечеловеческого усилия стоит ему каждый звук: – Мы ведь можем попробовать.

Она не ответила.

– Скажи что-нибудь.

– Я не могу.

– Скажи, почему мы не можем попробовать. – Он вдавил ладони в лоб. – В голове не умещается – неужели ты опять так со мной поступишь?

* * *

Сколько еще раз после этого? Ведь ясное дело, это происходило снова и снова – такие вещи просто так не заканчиваются. В тот же день, на отвратительно-грязном линолеуме кухонного пола. Еще несколько раз на той же неделе, мрачными вечерами после бесконечных резиновых дней, наполненных одним сплошным ожиданием и мыслью, что вот сегодня уж точно – последний раз. Олуэн прочла достаточно книг и посмотрела достаточно фильмов, чтобы знать: после головокружительной эйфории – трансцендентального состояния – неизбежно следует крушение в бездну, убожество, пошлость. Чтобы знать, что чувство вины, подобно кислоте, разъедает даже самые жизнестойкие из всех наивных наваждений.

Но их реальность не была просто приторно-сладкой – в нее нет-нет да и прорывалась абсолютная, чистая радость: день в Англси[83], где море рябит серебром; солнцезащитный лосьон, переливающийся фиолетовым и розовым кварцем на его коже. Порою в воздухе возникало, будто некая дополнительная частица, чувство вины, его кисловатый привкус перехватывал Олуэн горло, но потом желудок скручивало от восторга, и она понимала, что неаккуратно оборванные по краям изображения этого дня впоследствии станут снова и снова к ней возвращаться, вспыхивая точно блики на объективе. Руки Гетина у нее на плечах, на затылке, потом – на ключице, на груди; его слова: «Давай найдем какое-нибудь тихое место». Дюны. Будний день. На побережье почти никого.

– У тебя лицо слегка загорело, – сказал он.

Они сидели в его грузовике в конце подъездной дороги. Вечерний свет был низким и напоминал слиток сияющей бронзы. Олуэн понимала, что пора идти. Кончики пальцев тронули ручку двери. В кабине было отчего-то тесно. Ей казалось, будто он ее касается, хотя обе его руки прочно сжимали руль. Она ощущала его запах. Волоски по всему телу встали дыбом, и она осознавала движение собственной грудной клетки: вверх и вниз с каждым вдохом и выдохом. Она почувствовала твердое прикосновение его взгляда, пробежавшего по всему ее профилю, краем глаза увидела, как он поднимает правую руку, и тут же почувствовала, как эта рука сжимает ее голую ляжку.

– От нескольких минут никому вреда не будет, правда?

Не будет.

* * *

Дождь шел почти всю неделю, и Олуэн принимала это на свой счет: вселенная ее наказывает. Она пыталась замолить грехи работой. Дописала сценарную заявку и стала выдерживать все больше и больше часов, не отвечая на сообщения Гетина, растягивая интервалы между вспышками их переписки. Она пыталась смотреть отснятые видео с ним, но ей виделась в этом агрессия и нарушение личных границ, а кроме того, это прибавило бы к ее чувству вины новый, неясный и скользкий элемент, с которым она не была готова иметь дело. Она вспоминала, как Миранда в самом начале всего этого шутила, что Гет – «муза» Олуэн, и теперь это короткое, плоское и тяжелое слово тоже было осложнено виной, над которой страшно было размышлять.

Дождь все шел, шел и шел, температура резко упала. Джеймс, чьи звонки Олуэн игнорировала (слишком тяжело было слышать его голос), начал присылать ей сообщения с вопросами, планирует ли она приехать домой до путешествия на Сардинию. Она не планировала. Она не планировала вообще ничего. Ее состояние напоминало долгое и тяжелое избавление от зависимости: апатия, тревога, истощение, паранойя.

В один из безрадостных вечеров, после очередного растянутого пустого дня, она сидела на веранде в свитере, плотно укутавшись в одеяло с валлийским узором. Пелена осадков клубилась над озером, зеленая и свежая. Яркость солнца снижалась, свет пульсировал за плотными серыми тучами, но в лесу уже ощущалась темнота. Олуэн смотрела прямо перед собой, ни на что конкретное, была погружена в свои мысли (она думала о Гетине: Неужели ты опять так со мной поступишь?) и сначала даже не увидела лису, которая стояла на берегу у кромки воды, выгнув спину, низко опустив морду и глядя прямо на нее. Когда Олуэн наконец ее заметила, она вздрогнула от неожиданности. И сразу над собой посмеялась: надо же, испугалась животного! Впрочем, ее действительно выбила из колеи неподвижность лисы, ее неподдельная живость и вообще то, что это было существо – с глазами, лапами, зубами, совершенно независимое. В позе лисы, в повороте ее головы ощущалось нечто зловещее. Олуэн оказалась не готова принять тот факт, что она делит окружающее ее пространство с существами, наделенными собственной свободой воли, что она – не одна. Ей хотелось встать и сходить за камерой, но она понимала, что, если сделает это, зверь наверняка опять исчезнет, и к тому же ей казалось, что лиса слишком грандиозное зрелище, чтобы ее вообще снимать; воспользоваться камерой означало бы нарушение границ, осквернение. Олуэн осенило: надо притвориться мертвой. Она сидела настолько тихо, насколько могла, и слушала собственное дыхание. Она заметила, что сердце колотится необычно быстро, она начинает замерзать и предплечья под грубой шерстью свитера покрываются гусиной кожей. Вдруг вспомнилось, что лисы едят гусей – и