Стеклянные дома - Франческа Рис

был тут, и однажды, когда он собрался в город, Олуэн попросилась поехать с ним. Их дом находился в глубине острова, в горах, дорога в город была вырублена буквально в скалах, и было ощущение, будто весь мир где-то там, далеко внизу, и до него не меньше тысячи миль. Солнце в тот день светило очень жарко, казалось, оно безжалостно вытравило в небе все облака, и машина была до краев наполнена его беспощадным светом. Они остановились в парковочном кармане у дороги. Не стали даже раздеваться. Он кончил, она притворилась, будто кончила, чтобы ускорить процесс, а потом он сказал, что она должна оставить мужа, должна переехать в Мадрид и жить с ним на Калле де ла Кабеса. Она представляет себе, как идеально это было бы: они оба занимались бы своим искусством, вот так занимались бы любовью, пили бы у него на балконе вермут. Она сделала это, чтобы доказать себе, что не влюблена в Гета и что ей всего лишь нужно время от времени обновляться посредством секса с другими людьми. Но на секс с Гетом это было совсем не похоже. Она посмотрела на писателя, на его тонкие гладкие пальцы, на то, как он стирает салфеткой сперму со своей немного впалой груди, и почувствовала физическое отвращение.

Июль 2017

Кассета А, Гет, Интервью 1

Вода. Смена плана.

– Давай начнем с чего-нибудь простого.

Он опирается спиной о деревянный столбик причала, куда взобрался специально для видео. Улыбается ей, изображает уверенность.

– Простого вроде чего?

– Ну, не знаю. Назови свое полное имя.

Усмехается.

– Гетин Райан Томас.

– О Боже, я про Райана совсем забыла.

– Что не так с Райаном? Хелена.

– Ты помнишь про Хелену?

– Я помню все.

Тот самый его взгляд, пробирающий до глубины души. Секунду он удерживает этот взгляд, а потом пытается обезвредить его смехом.

– Расскажи, как мы познакомились, – говорит она.

– Ты серьезно?

– Только не говори, что как раз этого ты не помнишь.

Брови ползут вверх, взгляд – на нее.

– Ага. Ладно.

Он лезет в карман за табаком, чтобы собраться и сосредоточиться.

– Курить разрешается?

– Мы же не в школе.

Задирает подбородок.

– Ага. Хорошо.

Достает листочек из пачки Rizla.

– А ты помнишь?

– Конечно, помню.

– Что ты тогда обо мне подумала?

– Это я у тебя беру интервью.

Он ждет ответа.

– Ладно. Ты мне понравился. Это же понятно.

– Что, еще тогда, когда ты была такой мелкой?

– Мне было двенадцать, когда вы с Талом начали дружить.

Он качает головой, изнутри упирает язык в щеку.

– Не-е, мы с тобой познакомились до этого. Ты, видимо, не помнишь, да?

Смена плана. Возвращение на его лицо. Дым.

– Расскажи мне немного про город.

Он уже пообвыкся. Получает удовольствие. Тот самый Гет, который так классно читал вслух, когда был маленьким; которого в школе вечно выталкивали на сцену, если надо было прочитать стихи.

– Что ты хочешь узнать про город?

– Дело не в том, что я хочу узнать.

В глазах вспышка.

– Где ты родился?

– В Лланелви.

– Разве не в Сент-Асафе?

Он фыркает.

– Ну ты даешь, cariad! Лланелви – это его валлийское название. Пора бы знать.

– Ой. Ну, то есть ты тоже родился в больнице имени Генри Мортона Стэнли? Как и я.

– Угу.

– И что ты думаешь про Генри Мортона?

– Да в общем-то ничего.

– А ты знаешь, что он был, типа, жесткий империалист? «Доктор Ливингстон, я полагаю?»

– Не удивлен.

– И когда же ты родился?

– В семьдесят девятом.

Небольшая пауза перед следующим вопросом.

– Какая песня была главным хитом в год, когда ты родился?

– Слушай, погоди-ка. Опусти эту штуку…

Он наклоняется, в объективе внутренняя сторона его ладони. Протестующий писк, а дальше ужасно много пустой пленки, на которой просто доски причала и небо под ними. Хихикание. Человеческие звуки: нежность. Ни с чем не перепутаешь. Да. О Боже, да, вот так. Да. Потом он сам берет камеру в руки. Снимает ее.

Хотя его самого в кадре нет, в его голосе слышна блаженная улыбка. Олуэн тоже улыбается, как улыбаются те, кто влюблен.

– «Message in a Bottle», The Police.

– Расскажи про своих родителей, – говорит она на следующей кассете.

Уводит глаза в сторону.

– Ну, мою маму ты знала, так?

Впоследствии она пожалеет, что настояла на этой теме, хотя материал получился просто отличный. Когда он говорит о родителях, убирается какая-то защита, последний отрезок разделяющего их расстояния. Она думает о том, насколько прекрасна эта достигнутая близость, но не принимает во внимание, что подобную близость уже не отменишь.

В тот раз после первого сеанса съемки Гет трет глаза, сухие, но розовые от усилий их таковыми сохранить.

– Вот черт, – говорит он. – Не ожидал. Господи.

Он встает и тут же снова садится, опять выдавливает из себя смех.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

Она чувствует себя гипнотизером.

Он закрывает лицо руками, ей слышно его дыхание за ладонями.

– Ага. Давай.

Когда она возвращается из дома, он сидит на том же месте.

– Извини. Так стыдно. Не знаю, чего это на меня нашло.

Она садится рядом. Опускает голову ему на плечо. Он дышит через рот и выглядит смертельно усталым. Хватает ее руку, вдавливает свой большой палец ей в ладонь и говорит:

– Ты ведь знаешь, что я тебя люблю, да?

У нее такое чувство, будто в горле камень. Она отвечает:

– Знаю.

Часть третья

Безумец или поэт

2017

В течение двадцати минут она позвонила ему три раза. Когда набрала номер в четвертый раз, четыре минуты спустя, его охватила неясная паника, которую он расценил как тревогу за ее жизнь, поэтому, ненавидя себя за это, взял трубку.

– Олуэн, – сказал он.

Было без десяти двенадцать. Он высунулся из окна спальни и ощутил голой кожей прохладу. Улица была пустой и тихой, луна светила подобно прожектору: едва глаза Гетина привыкли к ночи, все вокруг стало по-лунному голубым.

Он снова произнес ее имя. На другом конце было слышно ее дыхание – рваное, неровное. Он надавил ладонью на внешний карниз. Спросил, все ли с ней в порядке.

Она назвала его по имени. Она то ли плакала, то ли пыталась не заплакать.

– Я все просрала, – сказала она. – Это была ошибка.

Он закрыл глаза. Почувствовал, как в груди что-то съежилось. Хотелось сказать ей, после долгих недель молчания, что он не сможет пройти через это снова.

– Я тебя люблю, – сказала она.

Он пошатнулся.

– Я в Италии. С Джеймсом. Я люблю его, но это другое. Теперь я это знаю. Только ты. Я все продолбала. Я все это время ошибалась. Я люблю тебя.

Он ничего не сказал. Не мог говорить.

– Гет, – она пыталась выровнять дыхание, – пожалуйста, скажи, что еще не поздно. Скажи, что ты все еще меня любишь.

Он вдавил основание сжатой в кулак