У нас отняли свободу - Трейси Чи

секунду мне становится стыдно и я чувствую себя дурой, но потом снова злюсь и останавливаюсь посреди улицы.

– Но это несправедливо, – говорю я.

Кейко поднимает бровь и прищелкивает пальцами, словно сбрасывая ниточку с одежды.

– Жизнь вообще несправедлива, Айк. Ты до сих пор этого не поняла?

Я снова поджимаю губы так, как мама терпеть не может, но ничего не могу с собой поделать. Я не хочу плакать перед Кейко. Я просто… хочу, чтобы все было справедливо, а все несправедливо, и я не могу это изменить.

Я не могла сделать так, чтобы Япония не напала на Гавайи. Я не могла сделать так, чтобы США не посадили нас под замок и рассорили друг с другом. Я не могла сделать так, чтобы Мас, Фрэнки и Шустрик не уехали.

И Бетт.

И все.

Хотелось бы верить, что, будь я больше, или старше, или сильнее, или мальчишкой, или супергероем из моих комиксов, я смогла бы что-то сделать. Кого-то остановить. Врезать плохому парню. Ворваться в Белый дом. Заслонить от пули мистера Уэду. Защитить папу. Разрушить ограду. Сделать что-нибудь.

Но, думаю, и тогда бы ничего не вышло. Хочется верить в супергероев, но мне кажется, есть дела, неподъемные для одного человека, даже со сверхспособностями.

И это несправедливо. Это несправедливо. Это несправедливо.

Кейко все идет вперед, а я тащусь за ней, икая, пытаясь сдержать слезы, пытаясь не дать ей заметить, что я не такая крутая, как она.

Потому что Кейко и впрямь крутая. Не как Фрэнки. Не как Мэри или Бетт.

Она как бы выносливая, если вы понимаете, о чем я. Она как те деревья бонсай, что мистер Хидекава раньше собирал в горах, все перекрученные, обдуваемые ветрами и побиваемые снегом, но грациозные и сильные. Жизнь несправедлива, но она и не должна быть справедливой, потому что Кейко примет все, что жизнь ей преподнесет, и не сломается.

* * *

Спустя три с небольшим недели после того, как Бетт подает заявление, она получает бессрочный отпуск из лагеря.

Бессрочный. Это значит, ей можно не возвращаться. Никогда.

Она прощается с нами у ворот.

– Я буду писать, – говорит она и нежно щиплет меня за подбородок.

И, не закатив вечеринку и вообще не сделав ничего такого, чтобы отметить, что еще один человек из нашей компании уезжает, она запрыгивает в автобус, который отвезет ее в Дельту, где она сядет на поезд до Нью-Йорка.

Надеюсь, она будет счастлива там, в большом городе под яркими огнями.

* * *

В ночь перед нашим отъездом я не могу уснуть. Даже закрыв глаза, я вижу опустевшие комнаты. Голые полки. Голодный шкаф. Несколько часов я верчусь и ворочаюсь с боку на бок, ложусь то так, то эдак, койка скрипит подо мной.

Не знаю, во сколько поднимается папа, но, когда он идет к выходу, свет, льющийся в окна, на которых больше нет занавесок, синий и холодный. Папа стоит в дверях, и я вижу лишь его спину. Напряженные плечи. И мою биту в его руке.

Я приподнимаюсь. Я не знаю, куда он идет. В последнее время драк не было. Квитаться не с кем. Некого бить.

Но может быть, он как я.

Может, он хочет сделать хоть что-нибудь. Сломать что-то. Заявить о себе. Сказать: «Так нельзя». Сказать: «Мне плохо». Сказать: «Да будьте вы все прокляты за это».

– Папа, – говорю я.

Он замирает – одна рука на дверной ручке.

– Ложись спать, Айко.

Я не слушаю его и встаю. Шпаклевка под босыми ногами холодная и гладкая.

– Отдай мою биту, – говорю я.

Он почти поворачивается. Я почти вижу его лицо.

– Что?

Я иду к нему, медленно шагаю по выкрашенному в синий полу.

– Это моя бита. Она для бейсбола. Она для игры. Не для… того, что ты там задумал. – Я протягиваю руку, пальцы дрожат. – Отдай ее мне.

Я не говорю «пожалуйста». Мне это не нужно.

Он мне должен.

Ну хорошо, кто-то что-то мне должен, и, если я не могу получить ничего из того, что снова объединит нас в этом идиотском мире, пусть это будет хотя бы моя бейсбольная бита.

Но он не дает биту мне – он ее роняет, и она со стуком падает на пол и слегка подскакивает, ударившись концом.

Фрэнни и Фуми начинают плакать.

Папа выходит за дверь.

Мама и Томми поднимаются, чтобы успокоить близняшек, а я беру свою биту и пробираюсь обратно в постель, кладу биту рядом с собой и крепко сжимаю.

Понемногу в бараке вновь воцаряется тишина, и все засыпают.

Кроме меня. Я еще долго лежу без сна, сжимая биту. Древесина под моими пальцами отполирована множеством дворовых матчей, множеством рук, что ее сжимали, и я гадаю, оставили ли они на ней свой след, въевшийся в волокна, как пот, как кровь, как любовь, – руки Маса, руки Фрэнки, Шустрика, Бетт, Юки, Ям-Ям, Кейко, Сига, и Пескарика, и Стэна, и Мэри.

И мои руки.

И руки Томми.

Я так и засыпаю, с битой в руке, и просыпаюсь с ней.

VIII

С вишенкой сверху

Юки, 16 лет

Октябрь 1943

Я с остальными девчонками жду автобуса у главных ворот. Я так взбудоражена, что не могу перестать улыбаться, хотя щеки уже болят.

Это наша первая выездная игра с тех пор, как мы приехали в Топаз, и я готова. В прошлом году все было еще слишком сумбурно, все еще слишком нас боялись, и никто толком не занимался девочками, и нормальной спортивной команды у нас не было. Но в этом году мы взяли свою судьбу в свои руки. Мы не только организовали софтбольную команду старшеклассниц, но еще и играем в реальной лиге, как все.

Какое же это чудо, думаю я, быть как все! На ближайшей сторожевой вышке над нашими головами пусто. Строго говоря, с тех пор как из лагеря уехали «нет-нет», на всех сторожевых вышках пусто. Ворота стоят открытыми день и ночь, и только на главных после заката дежурит один охранник. И самое замечательное – можно выходить и возвращаться когда захочешь. Я протискиваюсь под колючей проволокой на ежедневных пробежках. В прошлые выходные мама и папа даже взяли меня и бабушку на семейный пикник в пустыне. Бетт бы вся извелась – сидеть на земле! насекомые повсюду! – но Бетт в Нью-Йорке, и все было нормально. Как будто после ограничений, и переселения, и опросника, и всего этого мы наконец снова стали обычными американцами.

Теперь мы едем играть со старшей школой Дельты, ближайшей к нам, и мы им покажем, что и в традиционных американских развлечениях мы тоже хороши.

«Кролики Дельты» – наши