У нас отняли свободу - Трейси Чи

Когда, запыхавшись, я прибегаю к столовой, там уже толпа, и сначала я думаю, что люди тоже хотят помочь, но потом понимаю, что они кричат на парней, который уже выскочили из грузовика.

Они обзывают Стэна и Шустрика «предателями» и «штрейкбрехерами». Когда работники столовой выходят, чтобы помочь им заносить еду, толпа кричит и на них, потрясая кулаками.

Я поджимаю губы – мама ненавидит, когда я так делаю, – и бросаюсь на помощь.

Кто-то хватает меня за руку.

Томми. Он, наверное, шел за мной. Он запыхался и говорит:

– Не надо, Айк.

Я с отвращением вырываюсь.

– Ты что, Томми. Там твои друзья. Что бы Мас сделал, будь он здесь?

Он сглатывает. И секунду спустя кивает.

Прежде чем нас успевают остановить, мы хватаем один из мешков с картошкой. Отдавленную вчера руку сводит судорогой, и я едва не роняю свою сторону мешка.

– Айко? Томми? – говорит Стэн Кацумото. За стеклами его очков видно, как брови поднимаются к самым волосам. – Что…

– Томми! – кричит кто-то.

Я узнаю этот голос. Мы с Томми поворачиваемся, вытаращив глаза, все еще сжимая мешок с картошкой.

Это папа. Подбородок у него выпячен – иногда у него бывает такое лицо, и он держит мою биту. В его руках она выглядит страшно, как будто предназначена не для игры, а для чего-то другого, для чего-то опасного.

– Положи это, – говорит папа.

Томми вздрагивает.

– Мы просто хотим помочь? – говорю я.

Звучит как вопрос, хотя я этого и не хотела. Картошка становится все тяжелее, и в поврежденной руке начинает пульсировать боль.

– Нечего им помогать.

– Доброе утро, мистер Харано, – говорит Стэн Кацумото, становясь рядом со мной. – Кажется, утро у вас выдалось продуктивное.

Шустрик прыскает. Никто из парней особо не любит па- пу за то, как он обходится с Томми. Я его за это тоже не слишком люблю, но все-таки… он мой папа.

Я поднимаю глаза на Стэна. Томми говорил, что он видел, как застрелили мистера Уэду. Внутренняя полиция допрашивала его и мистера К. всю ночь и не отпускала, пока им не пришло время регистрироваться.

Теперь Кацумото «нет-нет», как мы.

Как наш папа. И возможно, вся остальная толпа.

Но Стэн здесь, со своими друзьями. И Томми. И я.

Папа прищуривается на Стэна:

– Кето никогда нас не послушают, если мы не объединимся.

– Поэтому вы оскорбляете поваров. – Слова вежливые, но тон у Стэна резкий. – Отличная стратегия, мистер Харано. Я уже чувствую, как объединяюсь.

Папа злобно смотрит на него, но рявкает на меня и Томми:

– Томми, Айко, домой.

– Но папа… – начинает Томми.

В глазах у него слезы, голос дрожит.

Не плачь, думаю я. Папа терпеть не может, когда ты плачешь. Особенно на людях.

– Живо! – орет папа.

Но Томми не двигается с места, на его шее вздулись вены, так он старается сдержать слезы. Тут Шустрик легонько толкает его под локоть.

– Мы все понимаем, Томми. Все нормально.

Мешок с картошкой шуршит, когда мы закидываем его обратно в грузовик.

Когда мы уходим из толпы, руки Томми прижаты к бокам, кулаки крепко стиснуты. По щекам текут ручейки слез, но он теперь даже не пытается их скрыть.

Я беру его за руку, и пару секунд спустя его ладонь расслабляется в моей.

* * *

На десятый день после стрельбы всю военную полицию, кроме одного охранника на воротах, отзывают, и какое-то время кажется, что все вернулось на круги своя.

Но стрельба словно что-то надломила в лагере, и это уже никак не поправить.

Одни вернулись к работе, но для других убийство мистера Уэды стало последней каплей, и они прекратили сотрудничать с белыми. Наш папа уже несколько месяцев не ходит на работу на свиноферму. Вместо этого он собирается с другими «нет-нет» и обсуждает, как им защитить себя. На улицах «лояльные» спорят с «нелояльными». Говорят, мы смутьяны. Говорят, мы неблагодарные, ведь Америка столько нам дала. Поговаривают, что нас отправят в другой лагерь, возможно, в тюремный лагерь вроде Санта-Фе, которым управляет Министерство юстиции, а не Военное управление по переселению.

В одно апрельское воскресенье кто-то нападает на священника за то, что он «нет-нет». Пару дней спустя какие-то люди находят нападавших и гоняются за ними с самодельными дубинками.

Некоторые больше со мной не разговаривают, потому что я из семьи «нет-нет». Я чувствую на себе их ледяные взгляды в школе и в обеденных залах.

Лагерь все больше и больше разделяется. Нас ссорят белые со своим опросником, люди вроде «Старого иссея», который написал в газету статью о том, что всех «нет-нет» нужно изгнать, и люди вроде моего папы, который говорит, что «да-да» – сопливые трусы.

Но мы, ребята из Японского квартала, держимся вместе.

Мы вместе ходим в школу, «нет-нет» с «да-да». Мы ужинаем в одном блоке, обычно у Кацумото, потому что миссис К. там работает, и она умеет превращать выдаваемый администрацией нормированный рацион в отличные японские блюда.

Мас организует по выходным баскетбольные матчи. Когда Ям-Ям узнает, что у меня беда с математикой, то предлагает подтянуть, и мои родители соглашаются, потому что больше «да-да» они ненавидят только одно – плохие отметки. Однажды в пятницу вечером Бетт приглашает девчонок к себе в барак, и мы там должны мазаться помадой и румянами и обсуждать, кто в кого влюблен.

Мне такое вообще-то не нравится – мне кажется, кроме Бетт, такое никому не нравится, – но все ей потакают. К счастью, Мэри Кацумото тоже там, и она такая мрачная и ворчливая, что всем смешно.

Мне больше нравится, когда Шустрик учит меня и Кейко вскрывать замки холодильников в пищеблоке, где хранятся овощи и сыры. Я едва могу поверить, что он позволяет мне за ним таскаться, но, если я прошусь, он просто подмигивает и ерошит мне волосы. «Хулиганка, значит, растет? Брату только не говори».

* * *

В начале мая, накануне отправки Маса, Фрэнки и Шустрика на военную подготовку с 442-м усиленным пехотным полком, Сиг устраивает вечеринку. Миссис Ито освобождает помещение и уходит в вязальный клуб, так что парни получают барак в свое распоряжение. Они смешивают что-то вроде пунша из воды, измельченного желе и ломтей свежих фруктов, которые Шустрик наверняка стащил из пищеблока. Кровати прислоняют к стене, расставляют стулья для нетанцующих.

И, что лучше всего, – мне разрешают прийти.

Я тут самая младшая, но меня это не волнует. Я сижу в сторонке с Пескариком, у которого на коленях блокнот.

Пескарика я всегда терпеть не могла – ну, немножечко, – потому что он тусит с парнями, хотя он всего на год старше меня и от него даже в драке толку нет.

Но с тех пор как парни начали брать меня