Мемуары мавра - Лайла Лалами

въедлив. В присутствии по меньшей мере одного из своих офицеров он разговаривал с каждым пленником, а потом сравнивал его ответы с показаниями других. Допросив их всех, он повторил процедуру, возможно решив проверить, не передумали ли они. Всякий раз, когда стража уводила пленника в узилище, появлялся викарий с одним из монахов. Первый шел к губернатору, чтобы расспросить его о ходе расследования, а второй промывал раны индейцев и перевязывал их лоскутами ткани.

Итак, на несколько дней я был избавлен от вида страданий. Я слышал крики, но мне не приходилось смотреть на истязания. И все равно, пока я подметал хижину, отведенную сеньору Дорантесу, перебирал кукурузу для приготовления еды или стирал его одежду последним остававшимся куском кастильского мыла (это была женская работа, на которую обрекло меня рабство и от которой мне не терпелось избавиться), у меня было вдоволь времени, чтобы представлять себе боль пленников. Я знал, каково это – быть выпоротым, возражать, заявлять о своей невиновности только для того, чтобы быть выпоротым еще сильнее, а потом понять, что избиения прекратятся только в случае полного и безусловного подчинения. На моей шее до сих пор остался шрам, оставленный каблуком моего первого хозяина – человека, которого в Севилье почитали как набожного и щедрого. Сеньор Дорантес меня не бил, но это не означало, что так будет всегда. Это всего лишь значило, что до сих пор мне удавалось избегать его гнева.

Мне понадобилось полтора дня, чтобы набраться смелости и притащить индейцам немного еды. Дать им орехи или фрукты я не мог, потому что боялся, что стражники найдут упавший орешек или семечко и начнут расспрашивать пленных, откуда у них еда. С помощью индейской ступки и пестика я растолок немного кукурузы и сделал лепешки, которые спрятал до тех пор, пока караульный не отошел по нужде.

Ночь выдалась теплая и темная. Единственным источником света служили факелы, расставленные вдоль тропинки, которая вела к реке. Когда я проскользнул в узилище, то услышал движения пленников и унюхал их присутствие прежде, чем глаза привыкли к темноте. Двое из них лежали на одеялах в углу и спали или притворялись, что спят. Остальные сбились в кучу и сидели, подогнув колени к груди. Тот, чьи ногти разбили на деревенской площади, узнал меня и отшатнулся, когда я полез в карман. Я достал лепешку и вложил в его перевязанные ладони. Увидев это, остальные тоже потянулись за хлебом. Мне хотелось заговорить с ними, но потребовалось бы провести с ними какое-то время, чтобы понять обороты их языка. Пока же общаться мы могли только молча.

Каким же странным я им, должно быть, казался: не завоеватель, но раб завоевателя, который принес им слабое утешение в виде еды. Возможно, это дало им причину подумать, что я – хороший человек. Но эти пленники не знали, а я не мог им рассказать, что когда-то и сам торговал рабами. Я обрек троих мужчин на жизнь в неволе, даже не задумываясь над собственной ролью в совершенном зле. Теперь, сам став рабом, я терзался жгучим стыдом из-за того, что невольно принес страдания другим. Это моя находка – тот золотой самородок – навлекла на них жестокость сеньора Нарваэса. Синяки и ссадины виднелись у них повсюду – на лицах, на груди, на руках и ногах. Знают ли они, где находится царство Апалач? И готовы ли рассказать об этом губернатору? Если бы я владел их языком, я бы посоветовал им рассказать губернатору все, ведь он был из тех людей, что не останавливаются, пока не исполнят все свои желания. Но той ночью мы не проронили ни слова. Я осторожно вышел и побежал обратно к коврику перед хижиной сеньора Дорантеса, надеясь, что меня никто не заметил.

* * *

Почти не поспав ночью, на следующее утро я был совершенно разбит и дремал в тени дуба. Стояла жара, но дул милосердный бриз. В нескольких шагах от меня сеньор Дорантес играл в шахматы с сеньором Кастильо, и всякий раз, когда кто-то из них брал фигуру соперника, я просыпался от радостных вскриков.

– Вот тебе, Толстячок, – произнес сеньор Дорантес, передвигая коня на доске.

Толстячком он называл сеньора Кастильо, подтрунивая над юношей, который на самом деле был тощ как жердь.

Мой хозяин вообще был мастером давать прозвища. Совенком у него был сеньор Альбанис за глубоко посаженные глаза. Морковкой – несчастный отец Ансельмо за рыжие волосы. Прозвище Кабеса-де-Моно, или «обезьянья башка», тоже придумал мой хозяин, хотя, конечно же, никогда не называл так казначея в лицо. Брату Диего он придумал сразу несколько прозвищ: Курносый – за чуть вздернутый нос, Худышка – за небольшой животик и Тигр – потому что тот был застенчив до робости.

Сеньор Кастильо нарочито потер подбородок, словно ход сеньора Дорантеса его озадачил, а потом с силой опустил на доску свою ладью, взяв коня.

– А что на это скажешь? – Его голос был полон мальчишеской радости.

Окончательно я проснулся, когда мимо нас, возвращаясь с допроса, проходил сеньор Нарваэс. Почему-то он был один, без пажа. На нем был красный дублет, а сапоги выглядели только что начищенными, несмотря на пыль.

– Добрый день, – сказал он с дружелюбной улыбкой.

Он уже шел дальше, когда сеньор Кастильо вдруг вскочил и окликнул его:

– Дон Панфило, можно вас на минутку?

Губернатор сурово посмотрел на юношу. Даже в лучшие дни черная повязка на глазу придавала ему грозный вид, а в минуты раздражения она производила и вовсе отталкивающее впечатление.

– В чем дело, Кастильо?

– Дон Панфило, я заметил, что в Рио-Оскуро сильное течение.

– Так и есть. Но мы справились.

– Да. Но я подумал… Я подумал: а вдруг это приток Рио-де-лас-Пальмас или даже сама Рио-де-лас-Пальмас? Я бы мог взять несколько человек и дойти до устья реки. Мы поискали бы порт Пануко, где могли бы рассказать нашим экипажам, где находимся, и доставить больше продовольствия для похода.

Ответ сеньора Нарваэса прозвучал как смесь удивления и издевки.

– Вы хотите получить от меня продовольствие, чтобы доставить еще продовольствия?

Для меня всегда оставалось тайной, почему губернатор, который всегда приветствовал предложения своих офицеров, считал необходимым унижать юного сеньора Кастильо, а тем более почему сеньор Кастильо не злился на его провокации. Не то он их просто не замечал, не то не желал отвечать. Или он просто был еще молод – так молод, что еще не научился принимать приказы вышестоящих со смирением и уважением.

– Дон Панфило, – сказал сеньор Кастильо, – конечно же, дело не в продовольствии.