Мемуары мавра - Лайла Лалами

– Они съедобные? – вдруг спросил сеньор Дорантес.

Он имел в виду плоды флоридских пальм, которые я срывал по пути, складывая в карман штанов, чтобы съесть на привале. Их странный вкус уже стал для моего языка почти привычным.

Я стянул тряпицу с лица.

– Вполне, сеньор.

Волосы у моего хозяина уже начали отрастать, выглядывая коротенькими прядями из-под шлема. Он ехал с прямой спиной, держа в одной руке повод, а другую положив на бедро. Мы ехали по поляне, но, несмотря на солнце и жару, лошадь дрожала.

– У Абехорро обвисли уши, – сказал сеньор Дорантес.

Он очень любил своего коня, на котором ездил с самой юности в отцовском поместье неподалеку от Саламанки, и очень внимательно следил за его настроением и нуждами. Я вышел из тени хозяина, чтобы получше разглядеть Абехорро. Уши у него и впрямь были опущены.

– Надеюсь, ты не давал ему эти плоды? – произнес сеньор Дорантес тоном, представлявшим собой что-то среднее между предупреждением и угрозой.

– Нет, сеньор.

Туча москитов устремилась ко мне, и я снял красную тряпку с шеи, чтобы отмахиваться от них. Они оказались дьявольски настойчивы – ничего подобного я раньше не видел – и стали сущим наказанием для всех нас. Весь день москиты жужжали вокруг нас, и люди шлепали себя по рукам и ногам, словно процессия кающихся грешников. Мне хотелось раздобыть лимоны и чеснок, чтобы сделать смесь, которой мать каждое лето мазала меня, чтобы защищать от этих паразитов, но, несмотря на все богатства Страны индейцев, лимоны здесь не росли.

– Он мог заболеть из-за плодов этих пальм, – сказал мой хозяин.

– Я его ими не кормил, сеньор.

Словно разоблачая мою ложь, живот Абехорро громко заурчал, и хозяин мрачно посмотрел на меня. Я привязался к Абехорро за время путешествия через море Тьмы, поэтому сердце кровью обливалось при виде того, как он остается голодным даже после кормления. Я дал ему совсем маленькую горсточку плодов. Теперь я приложил ухо к его животу сразу за ребрами, но не заметил ничего необычного в урчании, которое слышал.

– Если с моим конем что-нибудь случится, – сказал мой хозяин, – я тебя выпорю.

В голове возникло непрошеное воспоминание о том, как пороли индейцев. Казалось, я все еще слышал их полные боли вопли, доносившиеся из амбара в Портильо.

И тут Абехорро опорожнил кишечник. Мы с сеньором Дорантесом одновременно обернулись, чтобы посмотреть.

– Твердый и сухой, – сказал я. – Ему нужно больше воды, сеньор. Только и всего.

Сеньор Дорантес прикусил губу. Хотя у реки лошадей напоили вдоволь, во время похода они получали воду по строгой норме, потому что носильщики не могли унести много воды и никто не знал, сколько придется идти до следующего чистого источника.

– Я раздобуду для него воду, – сказал я.

– Как?

– Квартирмейстер – португалец. Я с ним поговорю.

– Хорошо.

Когда я уже развернулся, чтобы уйти, хозяин окликнул меня:

– Эстебанико!

– Сеньор?

– Только не попадись.

Губернатор очень строго относился к нормированию пищи и воды, поэтому, разумеется, нужно было действовать осторожно. Я пошел к концу колонны, пока не нашел квартирмейстера. Это был мужчина средних лет с потным лбом и густой бородой. Я не очень хорошо его знал, поскольку разговаривал с ним только по необходимости. И все же я обратился к нему с просьбой, причем не по-испански, а на его родном языке, который выучил еще ребенком в Аземмуре. Я надеялся заслужить этим его расположение, но в ответ получил лишь вопрос:

– С чего это я должен дать тебе еще воды?

– Я же говорил вам. Конь моего хозяина болен.

– Ты знаешь правила.

– На такой жаре конь околеет. Проявите милосердие, умоляю!

– Милосердие в руках Господа. Я всего лишь распределяю воду.

– Но у меня нет денег.

– У тебя есть это.

Квартирмейстер указал на топорик индейца, пытавшегося убить меня, который я повесил на шею. В Севилье мне, как рабу, не разрешалось носить оружие, но здесь, в Индии, сеньор Дорантес не потребовал, чтобы я отдал туземный топор. Лезвие было изготовлено из известняка, заточенного до такой остроты, что топор легко мог перерубить толстую сосновую ветку, а топорище было раскрашено узором из белых и синих полос. Я положил ладонь на оружие, чтобы не дать квартирмейстеру забрать его. Больше мне нечем было защищаться в случае нападения. Но, подумав о том, что может произойти, если Абехорро заболеет, и о последствиях лично для меня, решил уступить. Квартирмейстер осторожно коснулся лезвия пальцем, и когда оно оставило царапину на коже, восхищенно присвистнул. «Путь забирает топор, – сказал я себе. – Пусть забирает, если этим я помогу Абехорро и избегну порки».

– Молодец, – сказал сеньор Дорантес, когда я сообщил ему, что договорился об увеличении нормы для его коня.

Он не спрашивал, как я добился такого результата. Вместо этого он снова повернулся навстречу солнцу, а я занял обычное место на шаг позади него, в его тени.

* * *

Губернатор приказал пленным индейцам отвести нас в царство Апалач, но вместо этого мы оказались в деревне из крытых соломой домиков, выстроившихся полумесяцем на опушке соснового леса. Она была немногим больше Портильо, рыбацкой деревушки, где я нашел золото. Я заметил, что зола в кострищах белая и мелкая. На солнце сушились кости животных, обглоданные дочиста. Посреди площади стояла одинокая сандалия. Казалось, что цвета деревни – бурые тростниковые крыши, красные одеяла на входах домов и зелень зреющей в полях кукурузы – на жарком воздухе перемешались. У меня закружилась голова, и, чтобы устоять, пришлось ухватиться за седло Абехорро.

– Обыскать деревню, – распорядился сеньор Нарваэс с высоты своего коня, прикрывая глаза ладонью от яркого солнца.

Его паж громко повторил приказ для тех, кто мог не расслышать.

– Обыскать деревню!

Солдаты рассеялись по поселению. Они переворачивали одеяла, хлопали ладонями по шкурам животных, развешенным на шестах, запускали пальцы в корзины с бобами, проверяли кувшины с водой и заглядывали в горшки, но нигде не нашли и следов золота.

Тем временем я привязал Абехорро к дереву и ходил по пятам за сеньором Дорантесом и сеньором Кастильо, обходившими деревню. Они заглядывали в некоторые дома – простые хижины, где не было ничего, кроме постелей из шкур животных, корзин для хранения еды и детских игрушек. Потом они вошли в самую большую хижину, служившую святилищем, с высоким потолком и земляным полом, теперь покрытым следами солдатских сапог. Вдоль дальней стены стояли деревянные идолы: три изображали орлов, еще два – пантер. Вдоль боковых стен под потолком висела дюжина церемониальных головных уборов вроде тех,