Мемуары мавра - Лайла Лалами

внушили ему глубочайшую веру в важность образования, необходимость дисциплины и истинность нашей веры. В отличие от матери, питавшей меня рассказами о разных былях и небылицах, отец, хоть и любил меня, часто заговаривал со мной только для того, чтобы поправить или дать совет, поэтому я научился держать язык за зубами в его присутствии. Надеясь исцелить меня от любви к базару и пробудить интерес к закону, он начал брать меня с собой на встречи с клиентами. Но я молчал. Молчание научило меня наблюдать. Молчание делало меня невидимым для говорящих. Год за годом я смотрел, как отец пишет договоры для других, и начал задумываться о том, каково быть богатым торговцем, а не простым писцом.

3. Рассказ об иллюзии

Троих кастильцев, убитых в сражении на Рио-Оскуро, хоронили при бледном свете полумесяца. Церемонию проводил викарий. В кустах пели кузнечики, и старому монаху приходилось повышать голос, чтобы перекричать их неуемный стрекот и быть услышанным.

– Братья мои, – обратился он к собравшимся. – Эти благочестивые и достойные люди верно служили Господу нашему и Его Величеству королю, ибо именно ради этой службы прибыли они в Индию. Они пали в битве, но память об их отваге и самопожертвовании останется навсегда.

Викарий произносил заученные фразы обряда ровным голосом священнослужителя, который провел бо́льшую часть жизни в отдаленных уголках империи, где смерть потрясала своей жестокостью, но случалась так часто, что была обыденностью.

Молодые священники, стоявшие за его спиной, наблюдали за происходящим с ужасом, особенно тот, что размахивал кадилом, – худосочный парень, которого звали отец Ансельмо. Я хорошо его запомнил не только из-за того, что произошло позднее на острове Злоключений, но и потому, что он резко выделялся среди остальных братьев в коричневых сутанах. Он был из них самым молодым и при этом самым высоким, с густыми волосами морковного цвета вокруг выбритой тонзуры, и страдал при этом ужасным и непредсказуемым заиканием. Из-за этого недостатка он время от времени становился объектом шуток, в основном добродушных, хотя иногда людская нетерпеливость и придавала им язвительный оттенок.

Я не стал задерживаться, чтобы посмотреть, как тела опускают в наскоро вырытые могилы, потому что нужно было приготовить ужин для сеньора Дорантеса. Когда я пошел за водой к Рио-Оскуро, то увидел, что индейцы, убитые в бою, человек пятнадцать, были свалены в кучу под кипарисом. От темной груды тел с руками и ногами, торчащими под неестественными углами, несло смрадом разложения. Вонь сдавила горло тесной петлей, и я едва мог дышать. Некоторые тела были обезображены: солдаты отрезали носы, уши или пальцы, чтобы подвесить их на шнурки в качестве талисманов. Вокруг с непрерывным грозным гудением вились мухи. В целом эта груда напомнила мне какое-то потустороннее существо, поджидающее в засаде любого, кто пойдет мимо. Кастильцы и впрямь ходили здесь очень осторожно, не глядя на трупы и не говоря о них, словно боялись взглядом или словом разбудить это чудовище.

В тот вечер я занимался своими делами, но все время думал о том, что и сам мог оказаться в одной из этих трех могил и что мое неомытое и не укутанное в саван тело могли засыпать землей, не подготовив мою душу к встрече с ангелом смерти, под молитвы христиан на чужом для меня языке. Или, если бы сражение закончилось иначе, если бы победили индейцы, возможно, меня свалили бы вместе с остальными под кипарис, оставив на поживу стервятникам и крысам. Обе этих участи были мне отвратительны – я хотел лишь одного: вернуться домой, где можно было бы умереть среди своих соплеменников.

В ту ночь сон ко мне не шел. Вцепившись в новоприобретенный топорик, я ворочался и метался, прислушиваясь к звукам незнакомых животных вдалеке и пытаясь не обращать внимания на вонь от мертвецов, которая начала распространяться по всему лагерю. Едва луна начала приближаться к горизонту на западе, я встал, чтобы развести огонь и приготовить завтрак. Рассвет застал меня на залитом кровью берегу реки, где я собирал вещи хозяина и готовился к походу на царство Апалач.

Сеньор Дорантес путешествовал налегке. Многое из того, что он взял с собой с «Милости Божьей», – одежда, белье, посуда, несколько горшочков целебной мази, несколько хлопковых поддоспешников и весы с набором гирек – умещалось в одну дорожную сумку, которую этот покорный слуга Аллаха должен был нести на собственной спине. Но другие дворяне были не столь практичны. Юный сеньор Кастильо возил в седельной сумке бесценную, но громоздкую шахматную доску – подарок покойного брата. По этой причине он никогда не одалживал ее другим, кто хотел поиграть, и пользовался ею только сам, играя с ближайшими друзьями. Что касается сеньора Кабеса-де-Ваки, казначея, то он взял с собой несколько переплетенных в кожу рукописных тетрадей. В свободное время он всякий раз открывал одну из тетрадей наугад и начинал читать, иногда декламируя стихи Гарсиласо де ла Веги[16] на потеху другим офицерам:

Стою и озираю положенье

И весь тот путь, что вел меня сюда…

Когда отряд был готов выступать, губернатор пустил индейских пленников по туземной тропе, которая вела вглубь дебрей.

– Ведите нас в царство Апалач, – приказал он.

Он поехал за ними верхом, а за ним, бряцая и скрипя доспехами в тихом утреннем воздухе, последовали офицеры. Серый металл их снаряжения казался в этой глуши неуместным и чужеродным и вызывал тревогу.

Когда солнце поднялось выше, воздух стал жарким и влажным. По мере удаления от реки из-под копыт лошадей начали подниматься облака пыли, отчего дышать стало еще труднее, и я прикрыл нос и рот тряпицей на манер караванщиков, приходивших в Аземмур с юга. Они спешивались на рыночной площади, перекрикиваясь между собой, чтобы напоить животных или поставить шатер, а потом медленно разматывали голубые шарфы, которыми были обмотаны их головы и лица, открывая крашеную бороду, или крючковатый нос, или на удивление молодое лицо. Мы с друзьями бегали к ним, чтобы узнать, какие товары они привезли для продажи в базарный день – были ли это горшки с индиго и аргановым маслом, или золотые и серебряные безделушки, или что-то совсем иное, что-то необычное, такое, над чем мы могли бы ломать головы, сидя всей компанией, щелкая семечки и глядя на поднимающиеся шатры. Воспоминания о родном городе приходили ко мне в необычные моменты, вроде этого, когда я меньше всего этого ожидал, словно скорбь любила заставать меня врасплох. Я пытался прогнать образы из головы, убеждая себя, что стану