Мемуары мавра - Лайла Лалами

– Но ответь мне, сын мой, чем ты хочешь заниматься?

Его взгляд смягчился, и я, ободренный добротой в его глазах, сумел сказать ему:

– Отец, я хочу быть купцом.

– Купцом?

Если бы я сказал, что хочу стать прислужником в хаммаме или уличным музыкантом, он и то не выглядел бы таким удивленным. Он смотрел на меня, не в силах проронить ни слова. Старшие учат нас: если уж суждено утонуть, то пусть это будет глубокий колодец, а не мелкая лужа. Поэтому я продолжил:

– Отец, мне всегда нравилось на базаре. Мне нравится, как торговцы уговаривают покупателей купить товар, рассказывая небылицы, как они убеждают людей купить то, что они даже не считали нужным. А потом – предложение, торг, решение, все, что сопутствует сделке. Вот что мне понравилось бы делать.

– Сын мой, – сказал он. – Жизнь нотариуса благородна. Ты исполняешь закон, который Аллах и Его Посланник даровали нам, и служишь жителям своего города. Это честный заработок, достаточный, чтобы содержать дом.

– Прекрасное занятие, – ответил я.

– Но ты не хочешь быть нотариусом?

– Нет.

– Тогда почему бы тебе не пойти к дядям в столярную мастерскую?

– Я не имею склонности к столярному делу, отец.

В тот день отец долго беседовал со мной. Он убеждал меня стать нотариусом или столяром, говорил, что закон – работа для ума, а столярное дело – работа для рук, в то время как торговля – ни то ни другое. Он предупреждал, что торговля откроет двери алчности, а алчность – бесцеремонная гостья, и с ней приходят все ее злые родичи. Он предлагал мне подумать над родом занятий, к которому семья сможет меня как следует подготовить и который окажет моим родным честь. Но как глухой не слышит предупреждения о приближающейся повозке, так и я не внял его призывам. А у него, видимо, не было больше сил меня убеждать.

– Я пытался вразумить тебя, – сказал он. – Но не смог.

И мой отец попросил своего друга, нотариуса, часто работавшего со знаменитым семейством аль-Диб, представить меня им. Сыновья аль-Диба были самыми удачливыми купцами в городе. Они были потомками беженцев из Португалии и поэтому хорошо знали язык и обычаи этой страны. Они держали товары, купленные у христиан, и продавали их в регионе Дуккала, а купленное у мусульман продавали христианским торговцам. Таким образом пшеница и ячмень, выращенные в Дуккале, отправлялись в Португалию, а Аземмур получал стекло, хлопок и оружие.

В последующие несколько лет я узнал, как сохранять воск от жары и нарезать его, как отличать английское полотно от фламандского, как перевозить стекло из одного конца города в другой, чтобы не разбить, как выбирать ткани, которые купят в Португалии или Испании, как чистить оружие от порохового нагара, чтобы оно выглядело как новое, и, самое главное, как получать наилучшую цену за любой товар, которым торгуешь. Я многому научился за время ученичества и в конце концов стал доверенным партнером аль-Дибов, получая комиссии, которые принесли мне богатство. Я заказал камин в самой большой комнате нашего дома, купил дорогие ковры и серебряные сундуки. Я оплатил свадьбу Зейнаб.

Я чувствовал, что моя мечта наконец-то сбылась, что я стал именно таким человеком, каким хотел, – состоятельным и влиятельным, человеком, чьи договоры составляли раболепные нотариусы. Но со временем я поддался магии чисел и соблазну прибыли. Я заботился лишь о цене вещей, пренебрегая их ценностью. Пока удается, мне стало все равно, что продавать, лишь бы продать дороже, – стекло или зерно, воск или оружие. Или, хоть мне и стыдно об этом говорить, учитывая последующую мою судьбу, рабов.

* * *

Искушение торговать людьми настигло меня однажды весенним утром, когда я договаривался о цене партии пшеницы, которую предстояло отправить в Лиссабон. Земледелец, продававший зерно, мужчина средних лет с узким лицом и тонкими губами, придававшими ему вид скряги, привел с собой троих рабов, которых неожиданно унаследовал от старика-дяди.

– Вы не знаете, есть ли покупатель? – спросил он, приподняв шапку и почесав в затылке.

Судя по акценту, вырос он в глубине страны, где-то к востоку от Хенифры.

– Почему вы хотите их продать? – спросил я.

– Не знаю, что мне с ними делать, – ответил он. – Они слишком старые, чтобы работать в поле. Но вот этот – хороший сапожник, а другие двое умеют обращаться с металлом.

Сапожник был человек небольшого роста с тяжелыми веками, словно его глаза утратили всякий интерес к окружающему его миру. Но оба кузнеца смотрели на меня с молчаливой мольбой, пока я запускал руку в мешки с пшеницей, чтобы оценить ее качество. Солнце светило мне в лицо, капельки пота катились по щекам непрерывным потоком. В ушах стоял рыночный гул: скрип телег, перебранки торговцев, колокольчики разносчиков воды.

– Как насчет такого предложения – всех троих за семьдесят пять? – снова заговорил земледелец.

Я перестал оценивать пшеницу и начал оценивать его. В бороде серебрились седые пряди. Ремень своей кожаной сумки он держал обеими руками, будто боялся, что в любой момент ее могут попробовать вырвать. Он в самом деле собирался продать троих умелых рабов за такие гроши? Неужели он не знал, сколько они стоят? Португальцы закупали рабов сотнями на всех своих торговых факториях вдоль побережья, и он наверняка продал бы всех троих в порту еще до наступления темноты. Или он мог отпустить их и позволить вернуться домой доживать остаток жизни среди соплеменников. Я открыл рот, но вместо увещевания дать этим людям волю назвал цену.

– Шестьдесят за всех троих, – сказал я.

С этой сделки я получил прибыль в сто пятьдесят реалов – больше, чем мне удавалось заработать за одну сделку до тех пор. Меня поразило, насколько все оказалось просто и насколько велика была прибыль. Если я и чувствовал угрызения совести, то смог утихомирить ее, сказав себе, что не совершил ничего такого, чего не делали до меня другие. Султан нашего государства, правитель нашей провинции и знать нашего города – все они владели рабами. Я не внял учению Пророка о том, что все люди – братья и что нет между ними различия, кроме праведности их поступков. Без тревоги и раздумья я обрек этих троих на жизнь в рабстве и отправился в трактир отмечать удачную сделку.

* * *

Однажды летним днем, когда я вернулся домой, мать сидела, склонившись над вышивкой. Я весь день провел в гавани, занимаясь доставкой и оформлением партии ячменя, которая должна была отправиться в Порту, но освободился намного раньше, чем ожидал, и, вместо