Пока играет музыка - Мария Коноплястая

Глава 23

Александр выбрал Василису. Но теперь это решение не радовало её. Выбор был обоснован: Ира так и не успела выучить часть движений, а рисковать никто не хотел. Но сама Василиса уже не хотела танцевать с Александром. Она смущалась, не знала, куда себя деть, и к этому чувству неловкости примешивалась вина перед Ирой.

Перед генеральной репетицией их отправили в костюмерную забрать все платья и трико. Рядом с Александром Василиса всё ещё волновалась: почему-то казалось, что тогда она всё же смогла признаться в своих чувствах, а её прилюдно отвергли. Она пыталась убедить себя, что никто, кроме Киры, до сих пор ни о чём не знает. Но как только видела Александра, мозг отказывался думать рационально.

Кажется, он всё же что-то заметил. И как только они остались в костюмерной одни, сказал:

– Я танцую уже много лет, поэтому чувствую всех своих партнёрш…

Мурашки побежали по спине Василисы. Если Александр узнал о её чувствах, то она провалится от стыда прямо здесь и танцевать завтра на концерте будет просто некому.

– Почему тебе неловко со мной?

– Мне? – смущённо пробормотала девочка, пытаясь подыскать подходящий ответ. – Нет, тебе кажется… Я просто волнуюсь…

Александр, прямой, как струна, выглядел так решительно, что Василиса как-то сразу поняла: без ответов он отсюда не уйдёт. Вокруг них висели платья и костюмы разных размеров и фасонов: от пышных бальных до исторических. Можно было выбрать любое и стать кем-то другим. Надеть маску, примерить чужую жизнь, стать счастливее – хотя бы на час или на пару минут. И Василиса выбрала подходящий образ – в меру сильной, но нежной девушки со своей таинственной историей.

– Я правда переживаю, – произнесла она увереннее. – Мне важно, чтобы на концерт пришла мама, но она, скорее всего, не придёт. – Произносить эти слова было просто: она не лгала.

– Почему ты так думаешь? – Александр чуть облокотился на стену.

– Потому что знаю свою маму. У неё есть… особенности. Поэтому прости, если заставила тебя волноваться. Я возьму себя в руки.

Последнее обещание было ложью, но голос Василисы не дрогнул, и она почти поверила сама себе.

– Я могу чем-то помочь? – учитель не хотел отставать.

И тут девочка увидела его настоящего. Всё, что она принимала за знаки внимания, было совсем о другом, только теперь она это поняла. Перед ней стоял внимательный и профессиональный танцор – перфекционист, для которого важно, чтобы попадание в такт было у всей линии, а не только у ведущей пары. Он беспокоился о Василисе ровно столько, сколько и должен беспокоиться партнёр. Он просто хотел, чтобы всё прошло успешно. Девочка даже улыбнулась от этой неожиданной мысли.

– Я бы хотела станцевать так, чтобы вспоминать этот концерт, – ответила она. – Не знаю, будут ли они у меня ещё.

– Даже так. Собираешься уйти?

Молодой человек стал снимать вешалки с платьями – те легко поддавались ему и опадали на его большую руку.

– Пока не уверена, если честно.

Опомнившись, Василиса начала пересчитывать перчатки.

– Знаешь, я тоже хотел совсем уйти из танцев… Когда поступил в университет. Как будто уже сделал выбор – зачем всё это нужно?

– Почему тогда вернулся?

– Оля, моя девушка, настояла. Увидела, как мне плохо, и настояла.

Руки Василисы дрогнули, но перчаток не выронили:

– Это та, которую я видела, да?

– Да. – Александр улыбнулся. – Так что… не торопись. Танцы – это твоё, говорю тебе. Даже немного завидую.

Возвращались они в молчании, а потом, когда донесли костюмы, разделились: Александр ушёл по своим делам, потому что до репетиции оставалось ещё несколько часов, а Василиса пошла за кулисы.

В гримерке было тихо. Рядом с Александром она как будто немного отвлеклась, но, когда снова осталась одна, почувствовала, что сердце так и не смогло успокоиться. Снова стало трудно дышать, и руки ещё подрагивали…

Девочка была совсем без сил. Тело подавало сигналы бедствия. Собираясь утром, она не успела помыть голову, а из чистых вещей в шкафу нашлись только мятая толстовка и спортивные штаны. Впрочем, это ни капли её не смутило. Не расстроилась она и из-за синяков под глазами, которые вряд ли скрыл бы самый сильный макияж. И вот теперь, даже перед Александром, она не постеснялась за свой внешний вид – настолько ей было всё равно.

Василиса коснулась своего лица холодными пальцами. Нужно нанести хотя бы базовый макияж, остальное доделают девчонки. За несколько лет выступлений она так и не научилась рисовать ровные стрелки или накладывать румяна. Из-за этого над ней иногда добродушно посмеивались, но ведь у каждого есть свои сильные и слабые стороны.

Закончив с косметикой, Василиса быстро переоделась в тренировочный костюм, взяла наушники и телефон и вышла из гримёрки.

Коричневый, вытертый от времени пол сцены глухо отзывался на каждый шаг. Девочка остановилась рядом с занавесом. Зрительный зал был пуст: до генеральной репетиции оставалась ещё пара часов. Два часа до того, как она станет героиней сказки всего на несколько десятков минут. Проживёт чужую жизнь: яркую, красивую, волшебную. Если, конечно, у неё получится закрыть глаза и унять сердце и дрожь в ногах. Вдалеке раздались приглушённые возгласы и разговоры – кажется, пришли настраивать звук и свет.

Сегодня всё было не так, как обычно перед концертами и генеральными прогонами. И дело даже не в том, что Василиса будет танцевать с парнем, в которого безответно влюблена. И не в том, что она впервые в жизни не ждёт маму на выступлении. Василиса стояла на сцене, смотрела в зал – и чувствовала страх. Как будто ещё немного, и она станет мамой, будет проживать её боль, как свою. Вот-вот распахнутся двери – вбегут люди в чёрном и с автоматами, начнут стрелять вверх. И жизнь её, как и мамина, разделится на до и после. Если, конечно, это «после» наступит. Может ведь и не наступить? Может человек умереть… внутри?

По щекам покатились слёзы одна за другой, и Василиса, осев на деревянный пол сцены и обхватив колени, горько зарыдала. Стало ужасно холодно, слёзы никак не прекращались.

Девочка видела, как наяву: вот молодая испуганная учительница прикрывает детей от автоматов и отваливающейся штукатурки; вот она шутит и гладит дрожащей рукой маленькую девочку по волосам, а та не плачет, нет – просто бессильно постанывает от страха. Её мама больше не та молодая учительница – всего лишь то, что от неё осталось. Может ли Василиса разрешить ей больше не быть смелой и храброй? Сделала ли она тогда всё, что могла?

Ей надо было уходить.