Лес заблудших душ - Дин Кунц

причину жить дальше, — разве что, быть может, откроет третий салон красоты.

69

С наступлением ночи

Незадолго до того, как сумерки уступают место звёздному свету, когда дроны отступают и на горы ложится тишина, Вида и Сэм устраивают привал на пологом склоне в редколесье, где призрачный лунный свет избавляет их от ослепительной тьмы, к которой их глаза никогда не сумели бы приспособиться. Они дают собакам воду и корм, а потом садятся, прислонившись спинами к деревьям, и едят батончики PowerBar.

С наступлением темноты ночные насекомые молчат. Виргинские филины не перекликаются, закрепляя друг за другом охотничьи владения. Не слышно и жуткого, тягучего воя койотов. Если еноты и опоссумы где-то рыщут в поисках пищи, то шума от них меньше, чем от мимов.

Вида знает — и, конечно, Сэм тоже знает, — что одно лишь человеческое присутствие не может внушить лесным тварям такую глубокую тишину, как эта. Как будто за уходом дронов последовало появление какой-то крадущейся по земле технологии, роботизированной, но скрытной, до того чуждой, что дикие животные, уже привыкшие к людям, при виде нового и зловещего пришельца застыли настороже.

Странно — а может, и не странно — но Вида и Сэм заговаривают об одном и том же. Не сговариваясь перейти на шёпот, они ведут свой короткий, усталый разговор вполголоса.

— Тебе иногда не кажется, что наше время на исходе? Не только твоё и моё. Вообще у всех, — говорит она.

— В какой-то момент машины перестанут в нас нуждаться, перестанут нас хотеть и перестанут нас терпеть, — отвечает Сэм.

— Есть одно стихотворение про ИИ, у Ричарда Бротигана...

— Знаю. «Все под присмотром машин любящей благодати».

Её удивляет и радует, что он знаком с этим стихотворением, но ещё важнее для неё то, что он о нём думает.

— Сама посылка — плохая научная фантастика, — говорит он. — Машины могут быть изящны, если под этим понимать грацию — красоту манер или движений. Но любящими они не будут никогда.

Хотя она согласна, Вида говорит:

— Некоторые считают, что могут.

— Даже совершенный общий искусственный интеллект, обладающий всеми знаниями человечества, не будет иметь ни совести, ни души. Человек без совести — социопат. Социопаты не способны любить.

— Лекарство от рака, решения неразрешимых проблем — такой интеллект мог бы всё это найти.

— Возможно. Но социопаты, неспособные любить, вполне способны на крайнюю жестокость. Более того, кажется, их прямо тянет к ней.

После недолгого молчания Вида говорит:

— Может быть, проект Бошварка здесь — не такая уж большая угроза в общем порядке вещей.

— А твой Хосе считал это мелочью?

— Нет. Он говорил, что многие из нынешних самозваных элит думают, будто они боги. Говорил, что мы должны при каждом удобном случае доказывать им, что они не боги.

— Тогда давай закончим то, что он начал. — Голос Сэма затихает, последнее слово он уже произносит невнятно, и голова его клонится вперёд — он засыпает.

Собаки лежат кучей — и ради тепла, и ради чувства безопасности. Они так измотаны, что должны бы спать мёртвым сном, но снова и снова поднимают головы и оглядывают лес, словно нечто в самой природе этой ночи напоминает им, что Смерть присутствует в мире.

Позже, когда Вида просыпается — всё так же сидя спиной к дереву, — три собаки наконец сдаются и тихо похрапывают. Виргинские филины снова обрели голос, и насекомые поют. Тут же и волки, спящие в согласии с овчарками. Лупо поднимает голову и смотрит на неё; его глаза полны луны. Доверяясь инстинкту созданий самой Природы, Вида вновь позволяет сну унести себя.

70

Амброзия

Тёплый свет правит острые грани янтарных резных бокалов, в которых горят многочисленные свечи, а столовые приборы сверкают так, словно каждый нож, вилка и ложка — орудия сверхъестественной силы, одолженные из саквояжа волшебника. По потолку столовой пульсируют озёра света, по стенам перекатываются сияющие волны, будто Реджис и Венди сидят в стеклянном сосуде, погружённом в золотое море.

Не меньше, чем сама обстановка, поражает еда — лучшая из всего, что ему доводилось есть; она радует и глаз, и вкус: от крабовой котлеты в синей кукурузной панировке до супа, салата, основного блюда и крем-брюле с мандарином. В греческой мифологии пища богов — амброзия, но Реджис не верит, что даже боги древности ели так хорошо, как здесь.

В классической музыке он не образован, но пьесы, которые Венди выбрала для ужина, не слишком громки и не слишком тихи, исполнены великой красоты и при этом идеально служат фоном для беседы, хотя её голос кажется ему музыкой приятнее любой другой.

Он ожидал говорить о неотложном: как ускользнуть от ярости Бошварка и семейства Бидов, как не попасть в лапы политиков и властей, как уберечь своё состояние от людей и ведомств, прекрасно умеющих воровать. Но она и слышать об этом не хочет. Говорит, что со всеми этими угрозами сможет разобраться завтра.

— Мои братья так ничему у меня и не научились, зато я слушала всё, что они говорили, и усвоила все их гнусные способы обходить закон. Я знаю, к кому обратиться, чтобы незаметно изменить внешность, отмыть деньги, получить новые документы, ложность которых невозможно будет доказать. Пустить в ход все эти грязные знания, чтобы помочь тебе, — это будет уже чистое дело.

И потому вместо этого она говорит о себе — так, что перед ним раскрывается самая её суть, то, как она стала той, кто она есть. А вскоре и он сам открывает о себе больше, чем когда-либо открывал кому бы то ни было.

Они сидят в креслах в гостиной у камина, пьют кофе с добавкой Baileys Irish Cream, и тут она говорит:

— Есть одна вещь, которую ты должен понять, если у нас и правда что-то получится.

Здесь, в отблесках огня, её глаза синее самого синего неба и глубже. Хотя сказать ей такое про глаза прозвучало бы банально, он всё равно решает это сказать, но вместо этого вдруг слышит, как говорит, что она похожа на величайшую аниме-героиню из всех, кто когда-либо сражал дракона. Он уже говорил ей это раньше, а теперь просто лепечет.

— Вот именно это ты и должен понять, Реджис.

— Что именно? Что за вещь? Скажи.

— Хотя ты и решил стать плохим человеком, у тебя всё