Дар первой слабости - Лера Виннер

— Тебе правда не было жаль? Ни меня, ни Эдмона? Если он пошёл против своего графа, поверив твоему слову, значит, правда, тебя любил.

Кристина дёрнула плечом и поморщилась:

— Это было его право. Я позволяла ему прикасаться к себе, но ничего не обещала.

Её тон был равнодушным и презрительным, и, услышав его, я по-настоящему порадовалась тому, что не взяла Калеба с собой. Пусть он и сам всё понимал, слышать это ему было ни к чему.

— Ты его убила.

Не следовало возвращаться к этому, мучить себя и безнадёжно пытаться воззвать к чужой совести, и всё-таки я вернулась.

Уж слишком мне хотелось обмануться, оставить само́й себе крошечный шанс и надежду на то, что младшая сестрёнка просто сошла с ума. Ведь Кристина никогда не смогла бы…

Она подняла на меня спокойный и очень внимательный взгляд, в котором не читалось ни намёка на безумие.

— Ты ничего не докажешь. Никогда. Сейчас тебе и твоему королю меня судить не за что. Разве что за неудачный выстрел. Все живы, значит, я промахнулась, не так ли? Я ведь и стреляла-то в воздух. Приветственный залп в честь твоего замужества.

В очередной раз она смеялась мне в лицо, а у меня что-то стремительно холодело под сердцем.

— Жером говорил с нашими пастушками и молочницами. В тот день, когда погиб Эдмон, загорелся старый курятник, и молодой князь много часов провёл на пепелище. А вот где была ты, никто из них припомнить не смог.

Смех Кристины оборвался.

Она определённо не была безумна, но именно сейчас, по всей видимости, раздумывала о том, не стоит ли превратить наш разговор как последнюю попытку придушить меня голыми руками.

Эта встреча и правда не приносила нам обеим ничего хорошего, но оставалось ещё кое-что, что мне нужно было во что бы то ни стало у неё узнать.

— За что ты так сильно ненавидишь Вэйна? За Валесс?

Дождь за окном усиливался.

Сестра опустила голову, слушая его до тех пор, пока я не уверилась в том, что не дождусь ответа.

Вот только уйти без него я уже не могла.

— Кристина…

— Да потому, — она вскинула голову так резко, что я, сделав шаг к ней, замерла. — Что я тебя ненавижу. Мне наплевать на твоего Вэйна, точно так же как и на короля. И на Валесс наплевать тоже, всё здесь давно прогнило насквозь. Но ты ведь от него без ума, Марика. Эдмон мне рассказывал, а потом вы приехали, и я сама увидела. Ты вся светишься, когда он рядом, даже когда просто говоришь о нём. У тебя даже интонации изменились. Ты не заметила сама, сколько в тебе стало этой нежности? А это ведь я должна была поехать в Артгейт. Он должен был достаться мне! Но нет, ты снова распорядилась иначе, и у тебя всё сложилось так хорошо! Поэтому он должен был истечь кровью как свинья, прямо на дороге. Чтобы ты до конца дней своих захлёбывалась этой болью. Чтобы прожила свою жизнь одна, каждый день помня о том, что единственный мужчина, которого ты полюбила, умер у тебя на руках, и ты, такая несгибаемая, такая дальновидная и умная ты, ничего не смогла с этим сделать. Только смотреть.

Звук, который она издавала, был чем-то средним между шёпотом и шипением, а холод в моей груди поднялся, выше. Сковав горло, он перекинулся на руки, и мне оставалось только невозмутимо смотреть на продолжавшую мне улыбаться Кристину.

— В знак уважения к памяти нашего отца и к заслугам обоих своих генералов, Его Величество Филипп согласился забыть о сегодняшнем досадном инциденте. Завтра на рассвете ты отправишься в монастырь в Артгейте, где сразу по приезде будешь пострижена в монахини. Свидетельствовать против тебя в деле об убийстве Эдмона никто не будет, но попрощаться с Джули я, уж прости, тебе не позволю.

Не дожидаясь от сестры ни ответа, ни нового приступа веселья, я развернулась и вышла, держа спину безупречно прямо.

Эпилог

Ласковое и радостное южное солнце было в зените.

Стоя на балконе пока ещё своих покоев, я смотрела на то, как Джули беззаботно смеётся, вместе с другими девочками и мальчиками, разглядывая нашивки на новеньком мундире Антонио.

Счастливый и гордый, он стоял на одном колене, чтобы им было удобнее тянуться, и что-то смущённо отвечал оставшемуся чуть поодаль в тени большого сарая Геральту.

Учитывая всю сложность ситуации, Первый генерал дал своему адъютанту отпуск, чтобы тот мог провести его с семьёй.

К счастью, старательно искать общий язык и привыкать друг к другу нам не понадобилось.

В то хмурое утро он просто вышел из дома на рассвете вслед за нами, собранный, бледный, застёгнутый на все пуговицы. Пока одетая в траурное платье Кристина садилась в экипаж, а я провожала её молчанием, он стоял за колонной рядом с Калебом и тоже молчал.

Это безмолвное взаимопонимание, сложившееся между нами, крепло с каждым днём, и его отпуск, который должен был продлиться до самого нашего бракосочетания в Артгейте, его только укреплял.

Мне нравилось, как Геральт вёл себя с Антонио — бывшим конюхом, далеко не ровней ему по происхождению, но фактически равным ему в должности.

Нравилось, как он разговаривал с Калебом — спокойно, уверенно, чуть-чуть иронично. Как может говорить только брат.

Нравилось даже его ненавязчивое стремление стать однажды братом и мне тоже — коль скоро Рамон и правда скрылся, не утруждая себя беспокойством о том, что стало с нами.

Как я и предполагала, Джули понравилось на Юге. Едва прибыв в замок Зейн, она оказалась окружена таким вниманием и заботой, что поначалу ей было откровенно не по себе, но двух недель ей оказалось достаточно, чтобы привыкнуть.

Дети здесь росли все вместе, почти не делясь на простолюдинов и господ до тех пор, пока им не приходило время менять образ жизни.

«Мне кажется, княжна никогда так много не общалась с ровестниками раньше», — заметила приехавшая вместе с Джули в качестве няни Аглая, и я с определённым неудовольствием нашла, что она права.

У Джули и правда не было возможности побыть просто ребёнком, и я не позаботилась об этом, будучи слишком увлечённой делами княжества, а ведь на подобное не было никаких причин. Сестре не был нужды готовиться к правлению, или дипломатическому браку, ей было нечего скрывать. И тем не менее мы держали её в такой строгости, что в первые