Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

Их грубые руки на ее руках были не просто задержанием. Это был акт обесчеловечивания. Каждый рывок, каждый толчок был частью спектакля, целью которого было стереть с нее образ уважаемой специалистки и вылепить на глазах у всех образ ведьмы. Ее волокли по тем самым плитам, по которым она недавно ходила с чувством выполненного долга. Солнце, которое только что казалось теплым, теперь беспощадно освещало ее позор. Она пыталась идти сама, выпрямиться, но стражи нарочно дергали ее, заставляя спотыкаться, лишая последних остатков достоинства.

Ее доставили не в обычную тюрьму для слуг, а в подземные казематы при Министерстве наказаний «Хёнджон», где содержали знатных узников, обвиненных в государственных преступлениях. Камера была не сырой ямой, а небольшой, чистой комнатой с каменными стенами, решеткой на маленьком окошке под потолком и циновкой на полу. Было холодно, пахло сыростью, плесенью и тлением. Дверь с тяжелым железным засовом захлопнулась за ее спиной, и звук этот отдался в ее душе окончательным приговором.

Она осталась одна. В кромешной тишине, нарушаемой лишь капаньем воды где-то вдалеке. Шок сменился оцепенением, а затем накатила волна такого леденящего ужаса и несправедливости, что она опустилась на циновку, обхватив себя руками, и не могла даже плакать. Ее трясло. «Колдовство. Порча. Контроль над императором». Это был билет на плаху. Или на костер.

До Хён узнал об аресте слишком поздно. Его в это время не было во дворце — он инспектировал один из внешних постов Амгун, продолжая свою тихую войну с истинными заговорщиками. Когда к нему примчался запыхавшийся Ли Чхан с новостью, мир для него перевернулся.

Он мчался обратно так, будто за ним гнались демоны. Лошадь под ним была в мыле, когда он ворвался во внутренний двор. Но было уже поздно. Церемония публичного ареста завершилась, Ари уже была под стражей.

Не сбавляя шага, он направился прямиком в покои императора, сметая с пути пытавшихся его остановить церемониймейстеров. Его лицо было искажено такой немой яростью, что даже привычная стража слегка отпрянула.

Он ворвался в кабинет без доклада. Ли Хён сидел за столом, его лицо было усталым и серьезным. Рядом стоял тот самый министр ритуалов, Квон, с самодовольным, каменным выражением лица.

— Где она?! — прорычал До Хён, не утруждая себя церемониями.

Император взглянул на него, и в его глазах читалось не гнев, а досада и вынужденная твердость.

— Успокойся, брат. Она в надлежащем месте, с ней обращаются соответственно ее статусу, пока…

— Ее статус — невиновная женщина, спасшая тебе жизнь! — перебил его До Хён. — Квон, это твоих рук дело? Ты осмелился?!

Министр ритуалов склонил голову в почтительном, но непреклонном поклоне.

— Ваша Светлость, я исполняю свой долг. Обвинение серьезно: черная магия, покушение на волю Сына Неба. Есть материальные улики и свидетель. По закону, такое обвинение требует немедленной изоляции обвиняемой и проведения следствия Советом. Его Величество, как мудрый правитель, не мог игнорировать процедуру.

— Процедуру?! — До Хён заходил по кабинету, его кулаки были сжаты. — Это подстроенная ловушка! Месть Пака и его приспешников! И ты даешь им это сделать?!

— До Хён, — голос императора прозвучал властно, заставив того замолчать. — Закон есть закон. Фракция консерваторов и Министерство ритуалов давно ищут повод. Они представили улики. Если я прямо сейчас вмешаюсь и отменю арест без следствия, это будет воспринято как слабость, как потакание колдовству и, что важнее, как твоя личная прихоть, ставящая под сомнение мою объективность. Они обвинят уже нас обоих.

— Так позволь мне ее увидеть! Дай мне провести свое расследование параллельно!

— Не могу, — покачал головой Ли Хён. — По правилам такого процесса, обвиняемый изолируется от всех потенциальных соучастников до конца следствия. Особенно от тех, кто… эмоционально вовлечен. Тебе запрещено с ней видеться, брат. Это мое решение как императора.

До Хён замер. Он смотрел на брата, и в его глазах бушевала буря. Он был Главой Амгун, правой рукой правителя, человеком, который держал в страхе половину королевства. И сейчас он был абсолютно беспомощен. Он не мог штурмовать казематы министерства. Не мог отдать приказ освободить ее силой — это было бы мятежом. Он даже не мог пройти к ней и сказать, что все будет хорошо.

Это чувство бессилия, этой ледяной, сковывающей беспомощности, было для него хуже любой раны, хуже яда в плече. Он стоял посреди кабинета, и его тело помнило каждый удар, каждый выпад в той темной схватке. Тогда он мог действовать. Теперь он был скован невидимыми путами — законами, процедурами, политической целесообразностью. Он, который мог пошевельнуть пальцем и стереть с лица земли целое селение мятежников, был бессилен перед бюрократической машиной, запущенной его же врагами. Его сила, такая реальная и пугающая для других, оказалась бесполезной против ядовитой клеветы. Это была пытка нового рода — пытка наблюдением.

Ким До Хён стоял, чувствуя, как стены этого кабинета, этого дворца, этого мира сжимаются вокруг него, угрожая раздавить самое ценное, что у него было. И он ничего не мог с этим поделать. Ничего, кроме как наблюдать, как ее репутацию, ее свободу, ее жизнь методично уничтожают ядовитыми слухами и лживыми уликами.

Он развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что содрогнулись стены. Но этот грохот был ничтожен по сравнению с грохотом рушащегося мира в его душе. Он проиграл этот раунд. И цена поражения могла оказаться неподъемной.

Глава 58: Тюрьма и тени прошлого

Время в камере текло иначе. Оно не делилось на часы, а отмерялось ударами сердца, приглушенными шагами стражи в коридоре и мерным, тоскливым капаньем воды в сыром углу. Сначала был шок, леденящий и всепоглощающий. Потом пришла дрожь — мелкая, неконтролируемая, от холода, проникающего сквозь тонкий шелк ханбока, и от страха, сидящего где-то глубоко в животе.

Ари сидела на жесткой циновке, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Она обхватывала колени руками, пытаясь согреться, и смотрела в полумрак. Единственный луч света, бледный и жидкий, пробивался сквозь решетку под потолком, выхватывая из тьмы частицы пыли, кружащиеся в неподвижном воздухе.

Страх был разным. Был животный страх боли, пыток, казни. Был более тонкий, разъедающий душу страх беспомощности и несправедливости. Но самым глубинным был страх забвения. Что она исчезнет здесь, в этой каменной коробке, и никто