Леди и Орк - Финли Фенн

не заботился так, как заботился о тебе, а теперь я должен обречь тебя на верные страдания, а своего сына — на верную смерть. Мне тошно даже думать о том, чтобы сотворить такое, но я сделал это, я должен…

Слова разбились вдребезги, затерявшись в силе его рыданий, сотрясающих его широкие плечи, заставляя его тело сжаться в комок. А Джул смотрела на него, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на её собственные глаза и текут по щекам. Он не заслуживал сочувствия. Он совершенно точно не заслуживал прощения.

Но, возможно, ему было не всё равно.

— Гримарр, — сказала она сдавленно, беспомощно, и каким-то образом её рука коснулась его, легла на его тяжело вздымающуюся грудь. Заставив его моргающие глаза метнуться к ней; они были полны мольбы, горя и отчаяния. Говорящие о немыслимых годах, с которыми он столкнется после этого, навсегда запятнанный чувством вины, которое никогда не перестанет его грызть. Он добился мирной жизни ценой смерти собственного сына.

Но он добился этого. И он должен радоваться, потому что, сделав это, он совершил то, чего не удавалось ни одному орку до него, и спас свой народ, всю свою расу, от уничтожения. Он был героем, провидцем, отцом обреченного ребенка Джул, и она ненавидела его, и любила его, и никогда, ни за что не простила бы его.

— Просто… поцелуй меня, — прошептала она; эти слова были ужасны и бессовестны на её губах — но это был конец, это было прощание, навсегда. И, как всегда, Гримарр знал, он понимал; его черные глаза стали жесткими и яркими — и внезапно он оказался рядом, его рот жадно и отчаянно впился в её губы, его вкус, запах и ощущение его тела взорвались одновременно, зажигая каждый нерв под кожей Джул искрящимся, ослепительным светом.

Его массивное тело повалило её на кровать, прижав к ней с захватывающей дух силой, и всё, что Джул могла делать, — это тяжело дышать, цепляться за него, наполнять свой рот и свое дыхание его мощью. Её пара, всё еще, в это мгновение, даже после всего, что он сделал.

Его стоны в её рот были яростными и гортанными, а его руки уже сорвали с неё платье, в которое она была одета, и добрались до обнаженного тела под ним, широко раздвинув ей ноги. И при первом же прикосновении этой знакомой, прекрасной твердости к её отзывчивому, влажному жару Джул издала рваный всхлип в его рот, отвечая на кружащий напор его языка.

Казалось, это заставило его запнуться, что-то изменить; он оторвался от её губ, его затуманенные влагой глаза остановились на её глазах.

— Пожалуйста, женщина, — выдохнул он, — могу ли я взять тебя в последний раз? Я знаю, мне не следует даже просить об этом, ты должна бы отвергнуть, высмеять и проклясть меня, но…

Но Джул снова поймала его губы своими, пылко и отчаянно, пока её цепляющиеся, жадные руки притягивали его ближе, сильнее. И он охотно повиновался, вдавливая этот набухший член глубже в её раздвинутую, сжимающуюся влагу, пока наконец не прорвался сквозь неё. Погружаясь медленно, целенаправленно и мощно внутрь, наполняя её собой, пока не скрылся полностью, кожа к коже. Насадив её по самую рукоять своего огромного, сочащегося орочьего члена, пульсирующего жизнью и семенем внутри неё.

— Говори со мной, женщина, — прошептал он, умоляя прямо в её губы. — Скажи мне, что я не подвел тебя в этом. Скажи мне, что я принес тебе радость своим членом, если не чем иным. Пожалуйста.

И, конечно же, этот проклятый ублюдок снова всё сводил к себе, но слезы всё еще капали из его глаз на её лицо, а прикосновение его руки к её щеке было почти до боли нежным. И этот орк не заслуживал ничего, этот орк был чертовым героем, и ноги Джул, казалось, сами собой раздвинулись еще шире, пятки жестко впились в его спину.

— Ты принес, — выдохнула она. — Принес мне радость. Этим. Это…

Она никак не могла закончить фразу, а его бедра ритмично двигались, прижимаясь к её бедрам, его губы нежно и горячо целовали её шею. Заставляя всё её тело выгибаться дугой, распятое на его твердом стержне; его движения становились её движениями, её движения — его, они были единым целым.

— Говори, — простонал он в её кожу. — Скажи мне, что не забудешь этого. Пожалуйста.

Губы Джул вскрикнули, её тело цеплялось за него, перекатываясь на разбивающихся волнах его мощных бедер.

— Я не забуду, — выдохнула она; её глаза были прикованы к зрелищу: отвратительно прекрасный орк брал её, его когти царапали её кожу, его огромный член вбивался глубоко вниз. — Не смогу. Никогда. Ты был…

Слова застряли у неё в горле, и когда Гримарр отстранился, чтобы посмотреть на неё, моргая этими прекрасными темными глазами, всё тело Джул под ним, казалось, затрепетало в ответ, натянутое как струна, вибрируя навстречу его свету. Её набухшее тело было растянуто вокруг его вторгающегося члена, наполненного толчками его изливающегося семени. Её живот был наполнен его ребенком, полным сил, хитрым и крепким. И её глаза, её дыхание, всё её существо было захвачено и поглощено, обнажено и выставлено напоказ, доведено до крайних пределов ради него. Из-за него.

И Джул отстраненно подумала, что, возможно — возможно, именно поэтому орк всегда хотел, чтобы другие видели. Именно поэтому он хотел выставлять это напоказ всему миру. Потому что это — когда Джул доведена до предела, обнажена, освежевана догола, распята на вбивающемся члене орка, — это и было тем, кем она являлась. Она была храброй. Она была могущественной. Она была полной сил, хитрой и крепкой.

Она просто — была.

Её пара всё еще смотрел на неё, всё еще вытягивая из неё правду одним лишь жаром своих глаз, и внезапно, каким-то образом, слова просто появились, сорвавшись с губ Джул.

— Ты всё изменил, Гримарр, — прошептала она, её руки глубоко зарылись в его волосы, крепко вцепившись в них. — Ты показал мне целый мир, о существовании которого я и не подозревала. Ты научил меня смотреть в лицо своему страху. Испытывать свои пределы. Находить глубокую радость и брать её себе. Ты показал мне… дом.

Лицо Гримарра исказила судорога, глаза крепко зажмурились.

— Ты оказываешь мне ни с чем не сравнимую честь, женщина, — прошептал он. — Я никогда не забуду тебя, пока жив.

И, возможно, это было всё, что имело значение в этот миг, и Джул притянула его голову к себе, провела языком по сладости его губ. Вызвав из его рта почти