Унтерменш - Саша Сарагоса

И повернув Алесю к себе, я поцеловал ее плотно сжатые губы.

2

Мне не нравился Берлин ни до его реконструкции, ни теперь. Планы фюрера превратить Берлин в нечто грандиозное, в новую мировую столицу Германского Рейха я принимал с уважением, как и уже проделанную работу Шпеера. Например, по созданию большой оси города Восток — Запад.

Но мне были ближе готические соборы и сказочные замки королей Южной Германии, мюнхенские улочки с фахверковыми домами и старой мозаикой, каменные мосты через ручьи, уютные пивные. Берлин же был типичным воплощением прусского характера. Как заметил мой отец, когда мы ехали по городу: нелепая помесь Версаля и солдатской казармы.

Не раз попадались нам на глаза поспешно закрытые сеткой фасады домов.

— Последствия авианалетов. Их выдают за плановые строительные работы, — объяснил отец, глядя в окно автомобиля, и грустно усмехнулся. — Ведь Геринг обещал, что ни одна вражеская бомба не упадет на Берлин.

— Избегают паники, — ответил я. — Интересно, сколько ПВО охраняют "столицу миллиона"?

— Тяжелых батарей — может, сотня, полторы. Еще две сотни более легких. Примерно так.

— И все? — удивился я.

Берлину следовало заняться укреплением противовоздушной обороны. В городе, где производят каждый второй немецкий танк и каждый четвертый самолет, это было важнее, чем расширить Шарлоттенбургское шоссе для массовых шествий на Национальный день труда.

— Два года назад от воздушных налетов погибло двести пятьдесят берлинцев, еще больше остались без крова, — продолжил отец. — Тогда построили убежища. Конечно, в спешке. Теперь по городу ходят анекдоты по поводу их ненадежности.

— Не знаю, горожане не выглядят испуганными. Наоборот, — ответил я.

Пару месяцев назад, когда приезжал в Берлин на операцию, мне было не до наблюдений. Сейчас же отметил, что сытый город жил своей жизнью, по бульварам гуляли люди с весёлыми лицами, многие были в традиционных нарядах. Балконы украшали цветами, из громкоговорителей доносилась музыка. Афиши зазывали в столичные театры и оперные представления. И никто как будто не замечал выкрашенных в белый цвет сирен или свежих проплешин, где еще недавно стоял дом.

Мы остановились в отеле на Кармен-Сильверштрассе, недалеко от У-бана «Шенхаузераллее». Отец предложил вечером сходить в театр на "Разбитый кувшин" Клейста, а потом выпить кружку другую «Шультхайса» или «Пилснера». Я не возражал. Сам планировал прогуляться по городу, чтобы купить Алесе медвежонка — знаменитый символ Берлина. Но я не знал, во сколько освобожусь.

Все зависело от того, насколько гладко пройдет служебное задание.

Предполагалось, что я встречусь с владелицей конспиративной квартиры под видом нового связного, "военного врача из Мюнхена". Из соображений безопасности было обычной практикой привлекать к операциям или арестам сотрудников гестапо из других городов.

На встречу явилась молодая девушка. Вела себя осторожно. Как иначе? После провала "Красной капеллы" по ночам по городу колесили фургоны гестапо, кафе и рестораны кишели провокаторами и доносчиками, среди горожан ходили страшные рассказы об эшафоте в Плётензее. И все же я был убедителен. Военная выправка, баварский акцент, отзыв на пароль — девушка ничего не заподозрила. К концу встречи язычок у нее развязался, и она даже призналась, что очень волновалась, ведь совсем недавно примкнула к "подводникам" — так на берлинском жаргоне называли подпольщиков. Когда же фройляйн поняла, что попалась в ловушку, было уже поздно.

Сделав все, что от меня требовалось, я был свободен. Однако отец застрял на каком-то совещании. Сказал, что освободится ближе к пяти, но «Разбитый кувшин» и пиво все равно придется перенести на завтра, так как сегодня мы приглашены на обед к Хольц-Баумертам.

Конечно, я знал, что отец, бывая в Берлине, всегда заглядывал к старинному приятелю и сослуживцу. Против обеда я не возражал — Хольц-Баумерт был гурманом и любителем дорогих вин, а вот с его дочерью мне встречаться не очень-то хотелось. Если бы не ее чертовы любовные письма, не было ссоры с Алесей и последующих неприятностей.

Однако, все взвесив, я решил, что глупо отказываться из-за таких мелочей от выпивки и хорошей еды.

* * *

Карпатская кабанина, закуски с русской икрой, греческие маслины и паштет из гусиной печени, — за все это мой отец выдал целый фейерверк комплиментов, как хозяйке дома, так и Ильзе. Его аппетиту и настроению можно было позавидовать.

Я поглядывал на часы — должен был принять дозу морфина около двух часов назад, но не рискнул. Все-таки в полумраке театра было проще спрятать суженные зрачки, чем в богатой гостиной берлинского сотрудника Абвера.

Фрау Хольц-Баумерт, приятная женщина с печальными глазами и камеей на мясистой шее, с особенной теплотой, по-матерински наблюдала за тем, как я ем. Ильзе больше забавляла разговорами моего отца: о погоде, столичных новостях, преимуществе каникул в Италии перед французским побережьем или Грецией.

— Как вам нравится новый Берлин, господа? — спросил Хольц-Баумерт, тяжело откинувшись на спинку темного резного стула.

— Столице идет героический греко-римский стиль, — ответил я. — Шпеер не зря получает награды и назван первым архитектором Рейха.

Отец промолчал. Хольц-Баумерту наоборот, мои слова пришлись по вкусу. Весной мы расстались не на самой приятной ноте. Он и теперь был не слишком дружелюбен, но после того, как я похвалил выбор вина к обеду, довольно улыбнулся и смотрел не столь угрожающе.

— Леонхард, в тебе говорит прусская кровь твоей матери, — ответил он и кивнул жене: — Он похож на Магду, не так ли?

— Поразительно, — выдохнула фрау Хольц-Баумерт и сложила ладони на груди. — Мы не смогли присутствовать на похоронах, Георг, но еще раз выражаем свои соболезнования... Магда была замечательной подругой, женой, матерью.

Отец молчаливо кивнул, опустив глаза.

— А какой она была в молодости, Леонхард, — мечтательно добавила фрау Хольц-Баумерт. — Мы же вместе воспитывались в пансионе. Красивая, веселая, а как танцевала! Какие за ней ходили кавалеры! А сердце отдала вашему отцу, в которого влюбилась с первого взгляда на офицерском балу.

— Видишь, папа, а ты утверждал, что из любви с первого взгляда ничего полезного получиться не может, — вмешалась в разговор Ильзе.

Хольц-Баумерт строго посмотрел на дочь, но под еще более строгим взглядом супруги набрался терпения. Никогда бы не подумал, что чиновник такого уровня может оказаться обычным подкаблучником.

— Потому что раньше, моя дорогая дочь, были другие нравы, — объяснил Хольц-Баумерт. — Раньше после первой влюбленности знакомили с родителями, а не приглашали на ночные катания на лодке...

— Брось, Вольф. Разное случалось и с нами, — перебил отец и подмигнул Ильзе. — Пройдет лет двадцать, и они будут упрекать своих детей, а те своих... И так до скончания века. Мы тоже когда-то мнили себя