Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

для тебя. Оно будет пустовать до тех пор, пока ты не вернешься сюда. А вернешься ты только после того, как наступит закат твоей жизни в окружении детей и внуков. – Ты прижался своим лбом к моему, чуть крепче сжав мою голову. – А пока сделай все так, как я сказал. И никогда, слышишь, никогда не отчаивайся. Главное, во что должен верить каждый, – это в себя.

Из-за слез я дрожала всем телом.

– Ты подслушивал, – заметила я, услышав, что ты повторил то, что я говорила Питу.

– А как же. Флоренс Вёрстайл плохого не посоветует. Флоренс умная. Она все знает, – усмехнулся ты, повторяя слова Молли.

Ты не проронил и слезы, но я знала, что тебе тоже больно.

– Возвращайся, Вёрстайл, и измени этот пакостный, грязный, несправедливый мир к лучшему. Тебе это под силу. Мы оба знаем, что под силу.

На прощание я поцеловала тебя солеными губами, продолжая плакать. А после проснулась в своей постели. Я проснулась спокойно, не так, как обычно просыпалась, когда снились кошмары. По щекам катились слезы, а в правой ладони была стиснута монета в один доллар с чеканкой парящего орла.

65

Кроме миссис Арго, я говорила о смерти Сида только с Патриком. Он понимал меня с полуслова, поэтому часто мне не приходилось договаривать. Он не заставлял молиться, не говорил, что только бог поможет в моем горе, он просто был рядом. Мы беседовали с ним обо всем, гуляя в аллее, ведущей к его дому. Казалось, у него есть ответ на любой вопрос. С ним я чувствовала себя спокойно, будто ничего и не произошло.

Часто мы сидели в его кабинете, по периметру которого стояли книжные шкафы. В центре комнаты красовался темный дубовый стол. Над ним на стене висело распятие. Мне нравилось это место. Оно было в духе Патрика, такое же основательное, как и он сам.

Однажды я пришла к нему с самого утра. Когда мы оказались в кабинете, Патрик распахнул передо мной дверцу единственного закрытого шкафчика, где, словно святыня, на подставке, обтянутой красным бархатом, лежала черная книга. На обложке было выведено золотыми буквами: «Устав».

– Можешь взять, – разрешил священник.

Я медлила. Мне не хотелось прикасаться к этой книге. Я испуганно посмотрела на Патрика, а он лишь кивнул мне, и тогда я все же решилась взять устав в руки.

– Он тяжелый.

Я держала его словно новорожденного ребенка, боясь уронить, а после положила на письменный стол.

– Втрое больше нынешнего устава.

– Почему? Из-за шрифта? – Я провела пальцами по рифленой обложке. Похоже, это была настоящая кожа.

– Нет, шрифт все тот же.

– Но… но тогда почему?

– Открой.

И я открыла. В разделе «Общение» я насчитала сорок пунктов, хотя знала, что их всего семнадцать. В других разделах увидела ту же картину.

– Это не наш устав. Что это?

– Это устав, но старая копия, – объяснил он, переворачивая до последней страницы, где в конце подписал год получения и имя.

– Тут гораздо больше пунктов. Куда они делись?

– Я их упразднил, – ответил он спокойно, закрывая книгу.

– Упразднили?

– В течение всех тех лет, которые я являюсь членом городского совета.

– Я думала… Я помню, Реднер говорил, что упразднить правила городского устава практически невозможно.

– И он был прав, – священник кивнул, – в некоторой степени. Это занимает очень много времени. Под словом «очень» я подразумеваю годы.

– Но у вас ведь есть власть, почему не сделать это сейчас? Одним махом. И покончить со всеми правилами.

– Ты забываешься. У меня есть власть не потому, что я священник, не потому, что провожу службы, а потому, что люди мне доверяют. Я добился этого доверия. Я знаю их. Многие семьи – потомки основателей Корка. Они приросли к этому месту. Любое изменение вызывает в них ужас. Они привыкли к уставу, к чему-то, что указывает им, как себя вести, когда возникают сомнения. Я не могу в одночасье прийти и уничтожить все это. Они перестанут мне доверять, поэтому я предпочитаю действовать неспешно, но верно. Я хочу что-то изменить – я люблю этот город, а то, что мы творим здесь, это… это не имеет никакого отношения к богу.

– Так вы это понимаете?

– Я думаю, в глубине души это все понимают. – Это признание далось ему слишком тяжело.

– Но в Корке все еще множество чудовищных правил.

– Да, но было хуже. Раньше религиозные собрания проводились каждую неделю, и представал перед ними далеко не один человек. Даже за разговор с незнакомой девушкой ее отец мог избить тебя до смерти. И никто бы ничего не сказал.

– Но вы же отмените религиозное собрание?

– Не сейчас. Это будет последним шагом. Оно слишком нравится людям.

– Но почему? Это же варварство.

– Они закованы в правила, как в кандалы. Хоть где-то им нужно высвобождаться от скрытой агрессии, таящейся в них. Поэтому существуют религиозные собрания. Какими бы безобидными люди ни казались, они все равно отчаянно жаждут зрелищ, особенно если у них куча хлеба.

– И поэтому вы расстались с моей матерью? Чтобы спасти Корк?

– Я не расставался с ней – она рассталась со мной. Она не верила, что я смогу что-то изменить, что вообще кто-то сможет, а я всегда знал, что должен. Она и слышать об этом не хотела. Просто хотела сбежать отсюда.

– Я не могу винить ее.

– Как и я. Ведь я знаю, как тяжело ей жилось в доме отца. Иногда я думаю, что будь она человеком, она бы давным-давно умерла, ни один человек не пережил бы того, что пережила она. Поэтому я ее отпустил, смирившись с тем фактом, что у нас были разные цели в жизни. И никто не захотел уступить другому.

– И что в итоге? Вы оба одиноки.

– Я? Нет. У меня есть мой город. Моя вера. Это больше, чем есть у многих.

– А как же она? У нее-то нет ничего.

– Это неправда. Она нашла покой. Наверное, впервые в жизни. Раньше она не знала, что можно убежать от чего угодно, кроме самой себя. И теперь она перестала бегать.

Его глаза в тот день были такого же цвета, как и прежде, но что-то изменилось в них. И хоть я долго и пристально всматривалась, но все же так и не смогла понять, что именно.

Патрик вернул устав на прежнее место и закрыл шкаф.

– Зачем вы храните его?

Он повернулся ко мне и подошел ближе.

– В качестве напоминания. Когда кажется, что все плохо, я открываю этот шкаф, смотрю на прежний устав и понимаю, что все познается в сравнении. – Его губы