Попаданка. Замуж по принуждению - Юлий Люцифер

страшнее подземного круга.

— Я не кусаю, — сказала я холодно.

Агнес посмотрела на меня как на ребенка, который с серьезным лицом отрицает очевидное.

— Нет. Конечно.

— Вы невыносимы.

— Уже слышала.

Вот это меня почти добило.

Я резко отвернулась к окну, чтобы не сказать что-нибудь совсем глупое.

За стеклом день был пасмурным, тяжелым. Дом жил после кошмара так, как умеют жить богатые старые места: снаружи прилично, внутри по швам.

— Чего вы боитесь? — спросила Агнес вдруг.

Я замерла.

Не меняя позы.

— Я?

— Да.

— Сейчас? Что опять кто-нибудь попытается меня зарезать, отравить, принести в жертву или вплести в древнюю схему? На выбор?

— Нет, — сказала она спокойно. — Не этого.

Я медленно повернулась.

— А чего тогда?

Она кивнула в сторону Кайдена.

— Этого.

Тишина ударила в уши.

Проклятье.

Проклятье.

Проклятье.

Я не успела ответить.

Он успел раньше.

— Хватит, Агнес.

Но поздно.

Поздно.

Потому что вопрос уже стоял между нами.

И я, как назло, знала ответ.

Не весь.

Но знала.

Я боюсь не того, что он чудовище.

Не того, что он опасен.

Не того, что связь между нами стала глубже.

Я боюсь того, что после всего этого он может стать для меня важнее, чем должен.

А такой человек, как Кайден, если становится важным, то уже не остается просто частью истории.

Становится ее сердцем.

И вот это действительно бездна.

— Я боюсь, — сказала я очень тихо, — что если еще раз шагну туда, откуда уже нельзя назад, то потом не смогу отделить, где выбор, а где новая форма клетки.

Никто не шевельнулся.

Даже Агнес.

Кайден смотрел на меня так, будто я только что достала его собственную мысль и произнесла за двоих.

Потому что, кажется, это был и его страх тоже.

— Вот, — сказала Агнес после паузы. — Теперь хотя бы что-то честно.

Я бы убила ее за это спокойствие.

Честно.

Но она и тут была права.

Конечно.

— А вы? — спросила я резко, переводя удар. — Вы не боитесь вообще ничего?

На этот раз она помолчала.

Потом очень тихо ответила:

— Боюсь, что вы оба окажетесь достаточно смелыми для правды и недостаточно смелыми для того, что за ней последует.

И после этих слов я уже не нашла, что сказать.

Потому что это звучало как приговор, слишком похожий на будущее.

Кайден первым разорвал тишину:

— Нам нужно к Эдриану.

Голос вернулся. Собранный. Почти нормальный.

Я была благодарна ему за это больше, чем хотела бы.

Агнес кивнула.

— Идите. И вот еще что.

Мы оба посмотрели на нее.

— Не врите друг другу о том, что это все еще просто долг. Контур уже сорван. Теперь ложь будет убивать вас быстрее старой магии.

После этого разговора оставаться в ее комнате стало невозможно.

Мы вышли молча.

И в коридоре, где уже снова было только каменное эхо шагов и редкие слуги у стен, молчание между нами стало почти материальным.

Я шла быстро. Он — рядом.

Не касаясь.

И это было хуже прикосновения.

Потому что каждый из нас слишком хорошо знал: то, о чем сказала Агнес, уже не развидеть. Не вернуть под вежливость, не спрятать под приказ, не утопить в колкостях окончательно.

Шаг в бездну уже сделан.

Пока только мысленно.

Но разве это легче?

На повороте галереи он вдруг остановился.

Я тоже.

— Что? — спросила, не глядя.

— Посмотри на меня.

— Нет.

— Эвелина.

— Не сейчас.

— Именно сейчас.

Я почти рассмеялась от злости и бессилия.

— Вы издеваетесь? У нас каждый второй разговор так начинается.

— Потому что ты все время пытаешься уйти до того, как услышишь главное.

Я резко повернула голову.

— А вы все время думаете, что главное обязательно должно звучать с вашей стороны.

На секунду в его лице мелькнуло что-то острое.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда ты первая.

Проклятье.

Вот это было нечестно.

Совсем.

Я смотрела на него в упор и не знала, ударить ли, уйти ли, сказать ли правду, от которой нам обоим станет еще хуже.

И в итоге выбрала полуправду. Как обычно люди делают, когда настоящая честность уже почти невыносима.

— Я не хочу быть вашей новой формой долга, — сказала тихо.

Он ответил сразу.

Слишком сразу.

— А я не хочу, чтобы ты ею была.

Сердце дернулось.

Но я уже не могла остановиться.

— И не хочу однажды понять, что вы спасали меня не потому, что так правильно, а потому что иначе вам бы пришлось потерять еще кого-то и жить с этим.

Он шагнул ближе.

На этот раз без игры.

Без опасной медленности.

Просто ближе.

— Ты правда думаешь, что я все еще не различаю эти вещи?

— Я думаю, — выдохнула я, — что вы слишком долго жили так, чтобы самому себе не позволять различать.

Тишина.

Метка слабо, глубоко, почти болезненно пульсировала.

Потому что опять — попала.

Он опустил взгляд на секунду.

Потом снова поднял.

И в его глазах уже не было ни лорда, ни защитника дома, ни чудовища, ни привычной железной воли.

Только мужчина, который, кажется, устал прятать именно это.

— Тогда слушай, — сказал он очень тихо. — Если бы дело было только в долге, я бы оставил тебя в покоях и строил защиту вокруг. Если бы дело было только в вине, я бы не позволил тебе войти в круг, а силой вытащил бы обратно. Если бы дело было только в желании что-то исправить, я бы не отдал тебе медальон, книгу и все остальное, что делает тебя опаснее для меня самого.

Я не дышала.

Вообще.

Он сделал еще полшага ближе.

Теперь между нами почти не осталось воздуха.

— И если бы дело было только в старом страхе потери, — продолжил он, — я бы не смотрел на тебя так, как ты боишься.

Вот оно.

Сказано.

Не “любовь”.

Не “чувства”.

Не красивые признания.

Хуже.

Честнее.

Потому что именно этого я и боялась больше всего — не слова, а того, как он действительно смотрит.

Метка полыхнула.

Я почувствовала его вину за отца, за мать, за алтарь, за дом — и рядом с ней то, что уже нельзя было назвать ничем, кроме темного, тяжелого, невозможного притяжения ко мне.

Настоящего.

Без удобной лжи про долг.

Без спасительной ширмы.

И меня это пробило сильнее, чем нужно.

Сильнее, чем можно было выдержать спокойно.

Поэтому я сделала то, что умею лучше всего, когда слишком страшно.

Укусила.

— Прекрасно, — сказала я хрипловато. — И что теперь? Предлагаете мне красиво шагнуть в бездну вместе с вами и посмотреть, что останется живым?

Он не отступил.

Не обиделся.

Только посмотрел так,